– Делай, что хочешь.
И вот уже несколько вечеров матери нет дома. Она уходит часов в пять, надушенная «Опиумом», а на все расспросы таинственно отвечает: «Грядут перемены, Лидуся! Твоя старая мать еще ого-го! Есть еще порох в пороховницах!» Она надевает на шею газовый платочек, волосы она подкрасила и начесала – получилась полупрозрачная башенка, похожая на стакан разбавленной кока-колы. Возвращается она в девять, от нее исходит странный запах. Вчера, когда мать заснула, Лидия долго внюхивалась в ее плащ. Только через несколько минут она поняла, что пахнет индийскими благовониями.
Почему-то это ее сильно напугало.
За завтраком она спросила:
– Почему от тебя пахнет индийскими благовониями?
Мать загадочно повела глазами.
– Нет, ну я серьезно. Ты не вступила в общество кришнаитов?
– У меня роман с индусом… С раджей…
– Мама!
– Нас ждут перемены! Будем жить во дворце.
– Мама!
– Да я шучу, Лидусь. Но только насчет раджи. В остальном все правда: нас ждут невероятные перемены!
Куда она ходит по вечерам?
У Лидии много своих проблем. Контракт заканчивается. Скорее всего, его не продлят. Несколько человек уже уволены. Новый главный посматривает на Лидию на летучках, но ничего не говорит, даже не здоровается, когда встречает в коридоре.
Он вызывает ее ровно за месяц до окончания контракта. К этому моменту она уже вовсю бродит по собеседованиям, но издания лопаются, как пузыри. И не такие журналисты, как она, сидят без работы. Неудачный момент, Лидия…
– Здравствуйте, – говорит новый главный.
Сесть он не предложил, и она стоит перед ним, своим ровесником, как школьница перед директором. Хам.
– У вас через месяц заканчивается контракт… Вы, наверное, знаете, что у нас сейчас трудности?
Лидия кивает. Ноги у нее дрожат.
Он некоторое время молчит, смотрит куда-то вбок со скучающим видом, он ждет, что Лидия скажет: «Вы меня увольняете? Я все понимаю», но Лидия опытная. Она тоже молчит.
Не дождавшись, он становится еще более угрюмым.
– Ну, что я могу предложить?.. Я ведь понимаю, что всем трудно, но я не могу всех жалеть…
(Еще коротенькая пауза – последняя надежда на Лидину деликатность: пожалей меня, Лидия, ведь мне так трудно быть жестоким, сделай все сама, чтобы я сегодня ужинал в итальянском ресторане с аппетитом, ну, не порть мне аппетит… не понимаешь, не входишь в положение, сука?)
– В общем, давайте так… Мы продлим контракт еще на три месяца. За это время вы подыщете себе что-нибудь. Зарплату придется понизить, вы ведь знаете, мы даже лучшим корреспондентам зарплату понизили. Вы будете получать… – Он роется в каких-то бумагах… каких? – Двадцать тысяч. И за вами должок. Вы должны были написать статью о Мостовом и его теории выигрыша. Давайте к концу месяца, к моменту переподписания контракта, вы этот должок снимете. Хорошо?
– Хорошо.
Она трет плитку, словно бы плесень – ее главный враг.
Хлопает дверь. В ванную, перебивая запах хлорки, входит запах «Опиума» в коконе индийских одежд… Мать стоит на пороге, глаза ее странно блестят.
– Лидуся, – шепотом говорит она. – Лидуся, Лидуся… У меня такие новости. Все переменилось, Лидуся. А ты говоришь: чудес не бывает. Бывает, Лидуся! Еще как бывает!
– Что случилось?
– Меня пригласили на работу. Заведовать снабжением элитного загородного клуба. На Рублевке. Я там была: Лидуся, какая роскошь! А какое отношение! Зарплата десять тысяч долларов в месяц плюс премии. И разговаривали так, словно это я им одолжение делаю! Говорят, с вашим опытом, да такая красивая женщина. Возить будут на «мерседесе»!
– На Рублевку? – тупо переспрашивает Лидия.
– И еще я выхожу замуж.
– Замуж?
– Ой, такой чудесный человек! Умница, аккуратист, такой внимательный. Он переводчик. Лидуся, он просит, чтобы я переехала к нему. Здесь неудобно, тесно. А у него загородный дом в Переделкино. Рядом с домом Пастернака. У меня будет прислуга, Лидуся!
Вид у матери совершенно идиотский. Наверное, она сошла с ума.
26
Собственно, это была долгожданная встреча, наступившая после многих столетий космических блужданий.
Верка встретилась с Настоящими Овощами.
Она любила их с рождения, хотя до совершеннолетия не видела. Ну, видела их бледные подобия: южные муляжи, дерьмо на палочке. Она откуда-то знала, что овощи должны быть другими, что их должны быть горы, и запах суглинка должен не втягиваться изо всех сил ноздрями, как втягивается миллиметровый криль в глотку кита, нет, он должен шибать в нос и набивать пузыри эритроцитов, заполняя каждую клеточку.
Несколько лет работы в овощном магазинчике не утолили ее жажды.
Теперь она стояла в ангаре и глядела на десятиметровую гору картофеля.
Космические ассоциации возникли в ее голове вот откуда: ей показалось, что она была в долгом полете и питалась в этом полете всякой ерундой, типа растворимой лапши. И вот теперь вернулась на землю.
Здесь хранились тонны, тонны, тонны овощей.
Впрочем, были здесь и фрукты, и даже мясо – холодильных машин не хватало, освобождающиеся площади вырывали с руками.
Тогда она еще не знала, как быстро это место станет одним из самых холодных в Москве, и просто радовалась встрече.
Начинался последний десяток века, Верка стала сильно стареть. Ей уже не нужен был мужчина, годы с Семеном полностью утолили любовную жажду, а на что еще приспособить человека противоположного пола, она тогда не придумала. Идея о «мужчине-друге» не пришла ей в голову.
Да и времени стало в обрез.
Это был очень серьезный пост. Отрабатывать его приходилось по восемнадцать часов в сутки. Верка теперь стала большим столичным чиновником, имеющим отношение к государственным продовольственным заказам и, соответственно, продовольственной безопасности Москвы. За такие вещи тебя имеют по полной.
Мокеева сидела в мэрии, готовила создание Департамента, который и возглавила в конце девяностых. Верку она не щадила: если что было не по ее, орала и стучала кулаком по столу. Но тут ничего поделаешь, начальник всегда прав. В этом вопросе у Верки было восточное смирение. Не нравится, что на тебя орут? Становись начальником, орать не будут. Нашелся еще выше начальник? Поднимайся дальше, пока не упрешься макушкой в потолок. Она, впрочем, скептически относилась и к самому высокому посту. Поди, и на этого, самого высокого, кто-нибудь да покрикивает? Да вот хоть жена?
Сама она на подчиненных кричала редко и была вообще справедливым человеком. Ее любили, хотя публика на базе была в принципе неблагодарная. Иногда Верка даже грустила: ну что за люди окружают ее всю жизнь? Торгаши. Грубые, неинтеллигентные. А так хочется культуры, чтобы как в Кисловодске. И ведь в молодости была у нее культура. Вот, например, Иван Переверзин – первый муж. Хоть и алкашом был, а художником. И разговоры с Митей он вел интересные, о смысле жизни, о добре и зле, о Глазунове. Или Павел Штальман, первая любовь? Тот вообще сыпал цитатами да такими, каких она больше не встречала. Не из книжки «В мире мудрых мыслей», а из более утонченных источников.
«Да нет! – говорила она себе. – И в моей жизни было много культурных людей. Что это я грешу? Жалуюсь?».
Вот и здесь на базе: каждую осень приезжают студенты из университета и их преподаватели. И Верка обязательно остановится, поговорит, зарядится культурой и дальше бежит по своим делам.
На третий год работы ей дали двухкомнатную квартиру в новом районе недалеко от базы. Квартира была огромная: восемьдесят пять метров, с двадцатиметровой кухней и десятиметровой лоджией. Тогда такие параметры были в новинку. В подъезде имелся домофон: на улице нажмешь кнопочку, в квартире звенит, можно снять трубочку и спросить: «Кто там?». Ну не чудо?
Она сделала хороший ремонт, купила румынскую мебель и даже видеомагнитофон – он ей обошелся в половину кооперативной квартиры, если по старым ценам. Видеомагнитофон назывался «Акай», его ей привезли из Сирии.
У Лидии теперь было несколько пар джинсов, дубленка, три пары сапог и четыре пары кроссовок. Каждый год они ездили в Сочи, а в начале девяностых выбрались в Польшу – Верка ехала в командировку и взяла дочь с собой. Там они купили Лидии удивительный брючный костюм, брюки в котором были замаскированы под юбку, и это как бы было специально, а также юбку с широкой резинкой по низу: как будто юбку надели в перевернутом виде. В общем, не мода, а черт-те что.
Лидия в ту поездку не могла наесться «газеллой» – шоколадной пастой. Она покупала по три банки в день и прибавила за неделю не меньше двух килограммов. Они и обратно везли целый чемодан «газеллы». В Москве эта паста появится лишь через несколько лет, вначале только на валюту, и будет называться «нутелла».
Впрочем, теперь они могли ходить и по валютным супермаркетам. Их самый первый – он находился напротив МИДа, его вывеску украшал какой-то пацаненок в красной шапке, типа Буратино, – Верка запомнила навсегда. Там они впервые попробовали йогурт, он был из тропических фруктов – она помнила, как стояла, раскрыв рот от его неземного вкуса, хотя впоследствии такой не любила, – а также варенье из апельсиновых корочек, тоже вещь неплохую, оригинальную. В общем, вокруг бушевала Москва первых дней торговой либерализации, а они сидели в тихой гавани достатка. Лидия уже от «марсов» морду воротила: примитив. Подавай ей «газеллу». Что ж, и это мы теперь можем позволить. Вот и поспорьте, что овощи – это самое сытное на земле.
Дочь говорила ей впоследствии, что с такого поста уходят с огромными коттеджами и личным самолетом, но это было неправдой. Столько тогда не зарабатывали, и не потому, что было невозможно столько заработать. Заработать-то можно было, и легче, чем в любые другие времена, но мозг не производил необходимости таких заработков. Это еще было не принято, неприлично и главное – за пределами воображения. Огромные деньги могли заработать только те, кто любил деньги сами по себе. Возможно, жили тогда и другие личности: те, кто умел переводить цифры со многими нулями в реальные картинки мечтаний. Но для этого надо было представлять Богатую Жизнь. И не советскую богатую жизнь, а настоящую богатую жизнь. Наверное, это должны были быть дипломаты, внешторговцы какие-нибудь, да и то вряд ли. Тогда ведь у всех стояла в башке какая-то перепонка, не дающая даже самым фантазерам нафантазировать что-то большое на слово «богатство». Верка на совещаниях в мэрии с разными людьми общалась: и с директором всех кладбищ, и с главами округов. Все они тогда были с этой перепонкой, все жили скромно, да и шифровались по старой памяти. Ходили в отечественных костюмах и говорили о деле, осуждая хапунов – миленьких маленьких хапунчиков того времени. Ну, жены у них начинали мутить кое-какой бизнес: смех один. У одного главы округа жена имела фирмочку по пошиву штор. Так он ей сделал заказ на пошив штор для всей префектуры. Об этом тогда говорили: ну и ну. Вот так прохиндей!