Перепонка в башке, не иначе.
Как получилось, что перепонка лопнула сразу у всех? Когда это произошло? Верка не смогла бы точно ответить на этот вопрос, хотя стояла на пороге огромного состояния, не видела его в упор и вдруг прозрела.
Она догадывалась, что лопание перепонки произошло именно тогда, когда начались неприятности. Она даже вспоминала, как однажды зашлось ее сердце при мысли о том, что рынки-то, рынки-то какие стали – разбухшие от денег.
Ее пригласил к себе на ужин один директор из азербайджанцев, и она увидела, что в доме может быть как во дворце. Он показал ей не только позолоту, лепнину и штукатурных ангелов под куполом, он показал ей деревянные полы, не смейтесь, и оказалось, что полы – это самое дорогое, дороже позолоты, лепнины и ангелов, сто долларов метр! А потом достал и вовсе невиданное – переносной телефон без проводов, немаленькую такую коробку стоимостью пять тысяч долларов. Говорил по нему директор очень быстро, явно экономил минуты, но счета, сказал, все равно огромные. «Полторы тысячи долларов в месяц». Верка рот открыла. «Это потому что связь через спутник» – объяснил директор и честно добавил, что вещица нужна ему для имиджа.
«Имиджа» – мысленно повторила она. Это было новое слово, и тянуло от него могильным холодом грядущих перемен. Уж она-то эти признаки всегда умела чувствовать.
Домой Верка вернулась задумчивая. Картошка может превращаться в деньги практически до бесконечности, это она давно знала, но вот что и деньги могут превращаться в предметы до бесконечности – это для нее было в новинку. Она-то думала, что уже исчерпала покупательную способность этих бумажек, ну, сколько можно «газеллы» купить – тонну? Оказывается, она даже еще не приступила к настоящему превращению денег в богатство. Было, отчего задуматься.
На следующий день к ней пришли азербайджанцы. Представились посланцами директора рынка и предложили невероятное дело. Мол, у них несколько вагонов мандаринов, все из Аджарии. И еще у них три ящика маленьких черных наклеек. Наклеиваешь наклейку на мандарин – получается мандарин марокканский. Сильно дороже. Закупили по три рубля, продаем по шестьдесят.
От вас холодильники и бумаги. Прибыль пополам.
Она аж оторопела от их наглости. Ну, ничего не боятся!
Впрочем, еще позавчера она подумала бы, что они дураки: так рискуют ради сумасшедших денег, которые не на что потратить. Квартира в высотке на Котельнической в тот год стоила пятнадцать тысяч долларов, а тут такая сумма, ну, не будешь же покупать всю высотку?
Теперь она, по крайней мере, поняла, ради чего рискуют.
Зачем высотку? Можно парочку телефонов со спутниковой связью, можно и деревянные полы за сто долларов метр. И если есть полы за сто долларов метр, то какие в мире есть ковры?
Верка была человеком старой закалки и пришельцам категорически отказала. Она ожидала, что теперь к ней будут подваливать то одни, то другие, и даже готовилась к разным хлопотам. Теперь она понимала, что большое количество вещей, без которых она обходилась всю жизнь, но которые, оказывается, существовали, должно вызывать в людях некую жажду. И вот эта жажда будет толкать к Верке жаждущих с разными предложениями.
Верка не учла силу этой жажды.
Не учла, что она способна сокрушить любые преграды.
Точнее, как не учла…
Пожалуй, Веркиной логики и торговой привычки быстро считать хватало на простой вывод: если не ограничено число благ, то и жажда благ может быть неограниченной. В девяностые начали постреливать, она вполне допускала, что именно из-за этой жажды и стреляют. Дальше от нее требовалось решение, так, на всякий случай: а если и моя база являет собой слишком уж интересную наживку? Что делать будем? Чего требует от нас время, каких решений?
(Мы ведь помним, что она никогда не считала себя сильнее времени).
За этим решением она поехала к Мокеевой, бабе еще более тертой, чем она сама.
– На меня давят, – призналась Мокеева. – Наша задолженность по продовольствию для города огромная, боюсь, вас всех специально банкротят. Ты понимаешь, твои холодильники – это что? Это заложил овощи осенью, а продаешь весной. Считай, по сколько заложил и по сколько продаешь. Твои мандарины, Вероника, это фигня. Мелочь. Зачем им, чтобы мой департамент все это контролировал? Да меня, Вероника, убьют, чтобы я не мешала.
– Убью-у-т, – задумчиво протянула Верка. Это было не очень привычно, раньше убивать могло только государство. Впрочем, Мокеевой она безоговорочно верила и правильно делала: до убийств директоров московских баз, до отрезания ушей (было и такое), до полной дерусификации этой отрасли оставалось немного времени. Мокеева была умная женщина, она могла просчитывать на годы вперед.
– Ты решай, – сказала Мокеева. – Ты с ними или нет. Там очень большие возможности, уж я-то не сирота из дагестанского детского дома, но и я о таком богатстве даже не слышала. Ты можешь сойти за ихнюю, подумай. Но вопрос стоит только так: или ты с ними, или ты уходишь, чтобы не умереть. Никаких, там, «поборюсь», «тихонько отсижусь» быть не может.
– А что вы решили? – спросила Верка.
– Я ухожу.
– А почему?
– Мне столько не надо. Мне надо как сейчас, но как сейчас не получится. Можно или все, или ничего. Бывают и такие ситуации, Вероника.
Верка ехала от Мокеевой в черной «Волге», как много-много лет назад, и думала, что время сильно изменилось. Повзрослело время… Но что же? Все взрослеют, чем оно лучше? Она внимательно прислушивалась к собственным ощущениям: решала, хочет ли иметь все. Она была с собой очень честной, и шофера поразил ее грустный вид в эти минуты. Иногда за окнами мелькали импортные машины, их стало много в последний год, Верка провожала и их задумчивым взглядом. Возможно, только в эту минуту она по-настоящему поняла, что никогда не было никаких ограничений ее возможностям. Она всегда имела то, что хотела. Она даже удивилась на какую-то секунду, потому что слышала о людях, мечтающих об очень простых вещах, но их не имеющих. Она же, Верка, была всемогущей, и единственное, что ей всегда приходилось решать: хочет ли она.
К концу поездки она решила, что не хочет.
О своем выборе она никому и никогда не сказала. Тихо работала, отбиваясь от назойливых приставаний, становящихся все более развязными и зловещими. Пока не поняла: готовят уже окончательную замену. Юридическую. Ну, пусть.
Перед акционированием базы была придумана ерундовая зацепка, связанная с ее пенсионным возрастом. Отбиться можно было одной левой, но она подумала: «Это финишная прямая, в конце уже просматривается тир». И ушла, оставив, впрочем, новым хозяевам некоторые загадки, связанные с ее тихими и небольшими делишками.
«А тетя-то будто готовилась. И не такая уж она бескорыстная, чего ломалась, спрашивается?» – немного удивленно сказал по-аварски один из них.
Поразительно, что эти слова полностью совпали с другими, сказанными по-русски в мэрии по поводу Мокеевой.
27
Они сидят на кухне, пьют чай.
Мать так наворачивает бутерброды с колбасой, словно не из Переделкина вернулась, а с голодного края.
«Была бы она помоложе, я бы решила, что она наркоманит» – наклонив голову к левому плечу, думает Лидия.
– Короче, настроение ужасное, надо что-то делать, ты меня знаешь, я должна действовать. Что, думаю, моя доча одна мается? Я еще крепкая женщина, зачем я буду садиться на шею своему ребенку? Я и в более трудные времена выживала, ты не помнишь, как мы голодали, когда я только устроилась в магазин продавщицей, тебя деть было некуда, я тебя сажала в мешки с картошкой…
– Мама, ты обещала рассказать не об этом.
– Да-да, извини! Меня просто распирает. Короче, стала я вспоминать своих влиятельных знакомых: кто, думаю? И позвонила одному старому дружку – антиквару, миллионеру, я тебе про него рассказывала. Оказывается, он давно умер. Ой! – Мать так вскрикивает, что Лидия вздрагивает. – Представляешь, его убили! Застрелили еще давным-давно! В лихие девяностые! – Мокрые кусочки колбасы вылетают изо рта. – За его драгоценности! Половина коллекции пропала, а там были такие камни! Ну, ты видела мой рубин, у него, разумеется, были не меньше.
– Мама, ты успокойся.
– Да нет, ты слушай, какое чудо! Там женщина живет в его квартире, мы разговорились, то да се, я ей стала рассказывать про наши отношения, она говорит: ну роман, настоящий роман, вам бы, говорит, книги писать, да я, говорю, в торговле всю жизнь, дочку надо было кормить, самой кормиться, не до книг. Хотя мой первый муж был известный художник… Ах, вы из торговли? Из какой области, если не секрет? Ну я: так и так, все объяснила. Она его племянница, представляешь?
– Чья племянница? Художника?
(А не сошла ли она с ума?)
– Да нет, Анатолия. И кое-что обо мне слышала, только хорошее! И Мокееву знает. Она ведь тоже из торговли! Только из антикварной. И даже первого моего мужа знает, ты представляешь?! – кричит мать. – Ну, чудо! Говорит, прекрасный художник Переверзин, что с ним стало? Я говорю: спился. Она говорит: я так и думала. Я говорю: у меня есть его картины, ну я преувеличила немного, ты этого не любишь, но у твоей старой мамочки есть свои слабости, – с гордой скромностью говорит мать. Она когда-нибудь дойдет до кульминации? Или увязнет на подступах? – И тут эта антиквар как закричит: мне вас бог послал! Мои клиенты имеют загородный клуб, там нужна солидная женщина со связями. То есть я!
Мать победно откидывается на спинку стула.
И неожиданно икает.
Волосы у нее сбились набок, начес опал и теперь кажется куском валенка, чудом оказавшимся на голове. Из-за этого у матери вид деревенской сумасшедшей.
– Ты позвонила по телефону двадцатилетней давности? – уточняет Лидия.
– Да!
– То есть ты решила, что за двадцать последних лет телефоны в Москве не менялись?
– А что – менялись?
– Ну, наш, например, менялся два раза. Вначале заменили первую цифру. Потом добавили код. Ты этого не помнишь?