Пришлось поднять на уши всю Москву. Отец Мокеевой – тогда уже генерал – сделал все от него зависящее, и права дядьке выписали новые, а номера вернул лично начальник ГАИ. Но чаша дядькиного терпения переполнилась. Именно с этого инцидента, произошедшего в начале восьмидесятых, и начал разваливаться старый дачный мир Мокеевых.
Первым съехал дядька – поменялся на менее престижную Николину гору. Потом уехали двоюродные сестры: Переделкино им было ближе к работе, а к самолетам привыкаешь. Умерла тетка, и наследники так долго и бесплодно грызлись за каждый метр, что в итоге решили все продать и делить уже деньги.
Огромный участок растащили на мелкие. А потом все части еще неоднократно были поделены отдаляющимися друг от друга ветвями семьи. Постепенно появились чужие люди. Построились два кирпичных дома и один оштукатуренный дворец. Поселилась мамаша банкира, а сам банкир поселился на даче Толстых. В итоге, ничто уже не напоминало о том, что совсем недавно здесь был единый участок с одной дачей. От того участка остался мокеевский дом с кирпичной стеной в месте разреза и двадцать соток вокруг него.
На них стояли двадцать столетних сосен. Ни кустов, ни грядок, только сирень у калитки. Малина Василия Константиновича-малинника осталась на участке матери банкира, где и померла благополучно в середине девяностых. Мокеева же была женщина занятая, и времени на садовничество у нее не было.
– Может, сейчас заняться? – без энтузиазма предположила она, когда они шли с Веркой по дорожке к дому.
Дом был небольшой, деревянный, с терраской – похожий на тот, что унаследовали от Семена, только у Семена побогаче, хотя и не с таким шикарным адресом.
«Молодец – Мокеева, – в который раз подумала Верка. – На таком посту работала, а такой простой дом».
Это действительно был очень простой дом – именно такой, о каком Верка мечтала в детстве.
С фотографиями близких людей, развешенными без всякого художественного порядка и в рамочках каких придется: круглых, квадратных, деревянных, а иногда и роскошных бронзовых.
С круглым столом, на котором, не щадя полировки, стоит медный таз, полный земляничного варенья.
И варенье Мокеева налила в стеклянную вазочку на тонкой ножке. Не антикварную – советскую. «Мамуле подарили на Восьмое марта» – объяснила она. И чай был в мельхиоровых подстаканниках.
Верка долго ходила по дому, всматривалась. Ей многое хотелось перенять: сделать, например, такой же кабинет, да не кабинет – мемориал в честь отца-генерала. С его парадным портретом маслом, с книжными полками, как на картинах про Ленина, с полотняным чехлом на кресле и большим, отделанным зеленым сукном письменным столом, удивительно поставленным не у окна, не у стены, а в центре комнаты.
В доме, видимо, часто ночевали гости, поэтому здесь было выгорожено огромное количество всяких спаленок, одна из них даже ютилась под скатом крыши, и встать в полный рост в ней было нельзя. Здесь и кровати не было – лежал аккуратно застеленный матрац, слабо пахнущий лавандой.
Верку рассмешил камин – уж такой чудной. Мокеева согласилась, что камин и правда смешной. «Мамуля его отделывала лет десять. Собирала черепки от чашек или обрезки кафеля. Я однажды, чтобы ускорить процесс, приказала своим на работе набить мне мешок самой дорогой итальянской плитки и привезла мамуле. Ее взгляд я до сих пор забыть не могу. Тридцать лет прошло, Вероника, а мне все еще стыдно. Тут ведь у каждого кусочка – своя история».
Она осторожно провела рукой по лоскутной поверхности.
Верке захотелось разглядеть повнимательнее. Она наклонилась.
О, тут было что разглядывать!
Это была и ее эпоха – застывшая комаром в янтаре. Мокеевская мать сохранила не только семейные мгновения, теперь и Верка могла пройти за волшебным клубочком внутрь времен.
Как удивительно!
Кусочек белого фарфора с тонкой серебряной линией и надписью «тигорск» – Веркины губы вспомнили холод курортной чашечки, похожей на слоненка, и в нос ей шибануло острыми солеными пузырями. Фаянсовая розочка, такая толстая, что она выпирает среди всех остальных осколков – ой, я знаю, что на изнанке написано «Кузяево»! – бедная родственница, по сравнению с лоскутком от юбочки немецкой балерины, привезенной генералом из Германии. А вот и хвост фазана из другой Германии – из ГДР – и даже не из Германии, а из магазина «Лейпциг», да, было время, продавались там большие охотничьи сервизы. Первая чешская плитка – ах, она розовая, да разве бывает такая красота на свете? – и вмурованный рядом кулон из Мурано, наверное, это привезла дочь из первой своей капиталистической поездки, да упал кулон и отбился краешек. А это… Верка неожиданно всхлипнула – хорошо, что Мокеева в тот момент отвлеклась на телефонный разговор с сыном… Это же секрет! Кто догадался так сделать? Это фантик, покрытый стеклом. Веркин секрет до сих пор лежит в степи: ее первая и единственная за восемнадцать лет в детдоме шоколадная конфета. С верблюдом. «Кара-Кум». Это от щедрот директора магазина, который всегда по пьяни хвастался, что спал однажды с видом на Красную площадь. Это он, вернувшись из Москвы, привез в детдом целый мешок конфет. В хорошем был настроении. И всем досталось по одной, и фантик было немыслимо выбросить, и все зарыли фантики в секреты. Целая степь, в которой хранятся бумажные верблюды, их караваны добрели и до этого камина.
Спина заболела, и Верка выпрямилась.
Разумеется, можно было бы такой дом сымитировать. Подправить кое-что в Семеновом, развесить на террасе лаванду, уж больно в Семеновом пахнет лекарствами – не от больного отца, от его медицинской профессии – купить в Измайлове парадный портрет маслом, да передвинуть стол от окна.
Но конечно, это будет неправдой…
Она вдруг подумала, что ведь и ее настоящий дом где-то существует, ведь была же мать, была бабушка, живут, наверное, сестры и племянники, лежат у них на полках бархатные альбомы, висят на стенах фотографии, и никто не знает, что там есть место еще для одного человека – для нее. Место есть, человека нет. Так сложилась жизнь. Как будто она и на самом деле умерла от голода сразу после рождения.
У нее мелькнула мысль, что, может, любой умерший не умер, а живет где-то рядом своей новой жизнью, и вдруг стало весело от этой мысли.
– Пошли чай пить, – сказала Мокеева. – Думала Гришу дождаться, но он задержится.
Гриша – это был сын. Начальник санэпиднадзора, большая должность, денежная. Это его внуки сейчас купались в Москве-реке, их крики долетали с берега в открытые окна.
– У Гриши там разборки идут, – пояснила Мокеева. – В Горках-10. Там колхоз был, землю потом отдали колхозникам. А сама понимаешь: кто сейчас даст колхозникам владеть землей на Рублевке? И там такое понакрутили, Гриша уже два месяца разобраться не может. Боюсь, как бы его не ушли в результате этой истории. Вслед за мной станет безработным. Что за время такое наступило?
Да, время удивительное. Как в нем выживать? Вот эти колхозники – тоже кушать хотят. А тут появляется герой – защитник обманутых московских дольщиков, молодой, крепкий. Хочет и подмосковным помочь. Хочет разводить страусов.
– Кого?
– Страусов!
– О господи! – сказала Верка.
Дело выгодное, страус – птица большая. Мяса в нем – как в корове, а хлопот никаких. Колхозники поверили, отдали свои паи в общее дело. Но молодой этот не стал страусов разводить.
– Ну, понятно! – Это Верка встревает: умничает.
– Он стал разводить соколов.
– Кого?
– Соколов.
– О господи!
Занял он все коровники под воспитание соколов. Для соколиной охоты, для арабов. Работал на пару с сынком одного президента – ну, из бывших наших, из младших братьев, тех, что понимают в соколах. Но и этого мало. Стали они вообще птиц привозить. В том числе райских.
– Кого? – спрашивает Верка, уже немного сомневающаяся, не впала ли Мокеева в маразм, хотя раньше за ней отклонений не наблюдалось. Всем бы, как говорится, такой ясный ум.
– Райских птиц. Да всяких птиц! Всех, какие есть в мире. Но они стали дохнуть. Тысячами! А если приплюсовать тех, что сдохли еще в пути, в чемоданах, то вообще получились кучи. Мусорные кучи райских птиц. И над ними тучи ворон. А тут еще детки из Горок-10 стали туда лазить, там ведь перышки цветные, вот власть и испугалась птичьего гриппа. Гриша поехал с проверкой. А там на ферме сын президента. Хоть и страна его небольшая, степная и бедная, но все-таки сын президента. Пободайся-ка с ним.
– Мусорные кучи из райских птиц! – завороженно повторила Верка. – Наверное, это красиво?
– Из дохлых-то? Очень красиво.
Мокеева засмеялась.
– Да он, Вероника, поиграется в свою соколиную охоту, да и распродаст всю эту страусиную ферму под коттеджи. А колхозники остались с носом. Это уже ясно… Вот с Гришей пока неясно…
Мокеева задумалась.
– Почему все так за эту Рублевку цепляются? – спросила Верка.
– Да они же из коммуналок и без коммуналок не могут, – сердито сказала Мокеева. – Жмутся друг к другу, хамье. Как будто в Подмосковье мало хороших мест! Да из этих Горок-10 сроду не доедешь. Я из Барвихи-то доехать не могу – дорога вечно перекрыта, а уж они-то на двадцать километров дальше… Здесь, Вероника, селились потому, что климат хороший. Сосны и песок. Не в престиже дело – в удовольствии. Это нынешние не понимают в удовольствии, а живут, как престиж требует. Требует он дерьмо есть, они дерьмо едят. Требует на проститутках жениться – они на них женятся. Они и сосны-то повырубили, чтобы дома понастроить. Идиоты! Какой тогда смысл здесь селиться, если без сосен? Но им что хочешь можно скормить. Раньше хоть как-то можно было до порядочности достучаться. Хоть какая-то логика в людях была. Сейчас они вообще тупые. Чем живут? Я у своего зама спросила как-то: ты для чего работаешь? У тебя мешки денег, пять квартир, восемь домов, он, Вероника, светильники из Гонконга привез в дома, знаешь, сколько? Нет, ты мне скажи, сколько ты думаешь?
Верка улыбнулась, прихлебывая чай.