Прочитала и рассмеялась, несмотря на плохое самочувствие, так что Калаутов недовольно завозился в своем кресле.
Борису Антоновичу не двести лет. Письмо моложе его, но поскольку Калаутов стар, то и письмо старое. Хорошо так размышлять ни о чем, о всякой чепухе – отвлекаешься от тошноты. И почерк плохой, ужасный почерк. Врач, наверное. Надо к врачу сходить, провериться…
Ну и почерк. Охота была глаза портить.
Она отложила письмо в сторону, полупустой последний лист засветил осенним светом. Подпись такая размашистая – Жухвицкий. И словно мало автору его сложной длинной фамилии, он еще ведет черточку от «и-краткого» далеко в сторону, и загибает ее, крутит из нее петли, городит ажурную решеточку на всю строку…
Да у меня на книжках была такая же подпись!
Верка задумалась.
Были же книжки, а в них тетрадка… Где книжки? Что-то я их давно не видела. И откуда у меня эти книжки? Потянула ниточку, пошла за клубочком все ниже и ниже по лесенке; вся жизнь – вот она, никуда не уходила, так и лежит на месте, лишь собрала этажи прожитого, как монголы собирают матрацы на постель.
Эти книжки у меня от Переверзина. Я нашла их в тот день, когда обнаружила дверь в стене. Да это не от хозяина ли тайной комнатки весточка? Как его зовут? Жухвицкий? Поляк?
Верка очень сильно сощурилась и вместе с письмом придвинулась к торшеру.
33
Настроение ужасное.
Мать в реанимации, телефон Владимира опять не отвечает. Никогда не бывает так плохо, чтобы не стало еще хуже.
На работе на нее косятся, а когда она пройдет, перешептываются.
Ей стыдно. Она прочитала статью в напечатанном виде и теперь видит, что нельзя так выворачиваться наизнанку. Теперь все знают, что ей тридцать семь и она неудачница. Лучше уж, как мать, придуриваться. Придумывать себе интересное прошлое, напяливать маску значимости.
Хотя бы на людях.
Ведь носили раньше корсеты? Это тоже было неудобно, зато казалось, что талия тонкая.
«Какого черта! – злобно думает она, стараясь не смотреть по сторонам. – Не хотите принимать меня такой, какая есть, катитесь к чертовой матери. Мне не нужна ваша любовь. Вы сегодня любите, а завтра растопчете. За одно и то же любите и ненавидите. У вас нет никаких правил – как и у бога. Более того, вы любите плохих. А с хорошими зачем церемониться? Они и так хорошие, мудаки. За одного раскаявшегося неправедного десять праведных дают? Чудесно! Вот это уважение по отношению к праведным! Да кто втемяшил в меня эти представления о том, что в мире все справедливо, а если не справедливо, то хотя бы поровну? Кого благодарить?»
Она уже не замечает, что бормочет вслух, она видит только изумленные взгляды соседей. Кое-кто даже высовывается из-за перегородки, чтобы полюбоваться на нее.
«…Прошло столько времени, а я по-прежнему одна. Каждую ночь. Только храпит старая мама в соседней комнате. А я не сплю и думаю, что и этого храпа скоро лишусь – если мама заболеет, мне придется прыгать с пятого этажа вниз головой. Вот так нам помогла теория выигрыша».
Ну что вылупились? У вас не так? У вас страховка от всех бед? Ну, молодцы. Ну, а я вот ставила на рулетку в надежде, что после черного должно выпасть красное, и проиграла. Да-да, с вами такого не случится. Идиоты! Работайте, давайте. Не отвлекайтесь».
«…Думаю, что надо предупредить остальных людей – не верьте Александру Мостовому. А главное, не верьте в его страшилки о том, что вы умрете, если расскажете. Я рассказываю об этих лекциях всем. На страницах газеты. Пусть все знают, что я не боюсь этого жулика. Я его презираю».
– Лидия, вас главный просит зайти.
Голос секретарши равнодушный. Она девушка современная. Клубная, дискотечная, она читать не умеет, с ней легко.
Пройти этот путь до двери, волоча шлейф шепота…
Она заходит в кабинет.
Главный сидит сбоку – на диване для посетителей. Пьет крепкий кофе, весь кабинет пропах. И сквозь пласты кофе – тонкая ядовитая змейка лучшего в мире аромата.
За столом главного сидит Владимир и улыбается, как ни в чем не бывало.
– Ку-ку! – говорит он. – Хорошая статья. Честная. В стиле Эдуарда Лимонова.
– Чур меня, – равнодушно говорит главный. – Еще не хватало.
И три раза плюет через левое плечо.
– А ты выйди-ка, – ласково говорит ему Владимир. – Прогуляйся пойди. Нам надо поговорить.
– Да пожалуйста! – обижается главный.
Они остаются одни.
– Только без истерик, – сразу предупреждает Владимир. – Я женатый человек, мне истерик и дома хватает. У меня к тебе дело.
В общем-то, это соответствует ее нынешним представлениям о жизни. Именно так и должно это происходить – без всякого снисхождения.
Она достойно держит удар, только сглатывает ком в горле.
Он удивленно смотрит в ее равнодушные глаза.
Я тебя удивила своей реакцией?
Мои маленькие удовольствия: удивлять тем, что, оказывается, не тупая. Тем, что, оказывается, сильная. И что удивляет-то? Что такая умная и такая сильная написала такую статью? Иди и ты к чертовой матери.
– Лидуся, – говорит Владимир. – Ты молодец, крепкая дама. В обморок не хлобыстнулась. Я, правда, думал, что ты давно все поняла по моим расспросам. Но с другой стороны, одинокие женщины склонны к самообману.
– Короче, – говорит Лидия.
Он хихикает, довольный.
– Короче, статья – это предпоследний шаг. Остался последний, и мы от тебя отстали. Клянусь!
– Последний шаг, – повторяет она, и ей даже не любопытно.
– Мне нужно от тебя заявление в милицию. Не с такими душераздирающими подробностями, – он показывает рукой на экран, где светится ее статья – Но со всеми деталями. Мол, так и так. Отдала мошенникам деньги, пугали смертью, квитанций не выдали, налогов, судя по всему, не заплатили.
Ей уже все равно – заявление ничего не меняет. Но она все-таки хочет знать.
– А вот интересно, – она щурится. – Зачем надо было подходить в супермаркете?
– Контроль! – гордо объясняет он. – Мало ли чего. Хотя я обижен, Лидусь. Ты почему меня не узнала? Я же такой красавчик. Мы ведь уже раньше встречались, не помнишь?
– Не помню.
– Сейчас вспомнишь. Короче, мне сказали за тобой присмотреть. А мне смотреть скучно, я люблю болтать. Что за человек, думаю? Решил поближе познакомиться.
– Почему вы ко мне… – она кашляет. – Почему вы ко мне привязались? Почему именно ко мне?
Он делает бровки домиком.
– Лидуся, у нас был выбор из пяти человек. Выбрали тебя… Так решил мой начальник. Лотерея. Так же могли выбрать и других.
– Из каких пяти человек?
– Но, Лидуся! – оскорбленно говорит он. – Тех, кто в прошлом году заплатил за лекции по теории выигрыша и прослушал их.
– Я не платила. И не прослушивала.
– Хватит придуриваться! – внезапно он свирепеет. – У меня дел до черта, пиши заявление, и расстанемся друзьями.
– Я не платила. И на лекциях не была.
– Ах, не платила? И на лекциях не была?
Он вдруг вскакивает с места, одним прыжком преодолевает расстояние между ними, захватив по дороге стул.
И вот он уже сидит напротив, наклонившись, и чудесный запах касается ее лица, как будто это ткань, а не воздух.
– И дом не продавала? – тихо спрашивает он. – А?
– Дом?
– Дом. Материн дом. По ее доверенности, которую она тебе дала, чтобы ты оформила новые документы на собственность.
– Когда?
– Тебе рассказать, когда? Два года назад, Лидуся. Когда тебя уволили с реалити-шоу «Калужское счастье», не заплатив зарплату за полгода. Когда кончились деньги. Тогда и продала. Супругам Микава. Уроженцам Грузии, 1962 и 1968 года рождения. Проживающим в Москве по адресу Вернадского 89. Квартиру назвать? Впрочем, они там уже не живут. Они и в доме уже не живут, они его продали. Вначале ты им этот дом сдавала, месяца два, кажется, а потом продала. И познакомилась ты с ними в БТИ. Тебе еще нужны детали?
Что ты понимаешь в деталях, милый?
– Я продала, – говорит Лидия. – Но…
– Я продала, но, – передразнивает он.
Потом поправляет прядь выбившихся волос – ее волос. Заправляет локон ей за ушко.
– Ты продала дом и отнесла эти деньги Мостовому.
– Клянусь, что это не так.
– Лидуся, через минуту после того, как ты вышла из его квартиры на Спортивной, мы уже были внутри. Ты нас встретила на лестнице. Я прошел в сантиметре от тебя! Ты что, меня не помнишь? Мы выбили ему дверь, и эта тетка – Гришаева ее фамилия – даже не успела ничего спрятать. Там ведь есть тетрадка, правильно? В эту тетрадку заносятся данные. Последняя запись – твоя. Лидусь, ну хватит, а? Я тебя лично видел и на лестнице, и во дворе. Мы в машине сидели минут сорок, пока ты решалась зайти. Помнишь, черная машина? Ты на нас тоже долго смотрела.
– И деньги нашли? – спрашивает Лидия.
– Двести сорок тысяч долларов. Он гребет лопатой. Ты даже не была первая за день. Тебе не хочется ему отомстить?
Она задумалась и смотрит в окно. Это сложный вопрос.
– Вот я все размышляю, – он откидывается на спинку и достает из кармана пластинку жевательной резинки. – Будешь жвачку? Как ловятся на такую хренотень? Тебя как поймали?
Она молчит некоторое время. За окном весенний ветер несет синие тучи.
– Я пришла туда за другим…
Он нетерпеливо постукивает ногой, и она понимает, что ему неинтересны ее мысли. Он спросил просто так или чтобы убивать поласковее.
– Лидусь, но ты ведь в это теперь не веришь?
– Не знаю.
– Иначе придется признать, что единственное событие в твоей жизни с тех пор – это инфаркт матери. Меня не будем брать в расчет, ладно? Это было бы слишком цинично. И эту работу брать не будем, тебя сюда взяли по нашей наводке. Остается мать в реанимации. Ты ведь этого не хотела? Или, там, наследство? Свобода? Надеюсь, что твои представления о счастье – другие?
– Мать ни при чем.
– Ни при чем, – снова передразнивает он. – И ты искренне веришь, что у мамули не болело сердечко?
– Она не знала…