Толик пошел в своих рассуждениях дальше и обрушился на власть. Толик не любил демократию чисто интуитивно, как не любят девушку, которая не только не пришла в назначенный час на свидание, но еще чуть позже прошла мимо под ручку с другим.
Я посмотрел на часы. Стрелки показывали половину восьмого. От выпитого у меня уже начинало двоиться в глазах, но понять, о чем рассказывает мне Толик я все-таки еще мог. Он ушел от политической темы и стал рассказывать мне о кирпиче, который он дважды крал и дважды возвращал на место в течение одной недели.
Я снова невольно приложился к бутылке. Теперь я понял, почему лицо Толика мне показалось немного знакомым. Он был тем самым мужиком, который ломал свой сарайчик после появления моей статьи; тем самым, который строил его заново, когда я спешил на встречу со следователем и, кроме того, одним из тех, кто поверил слухам «про мафию» и вторично вернул кирпич.
Я протянул Толику бутылку и закурил. История Толика была проста: он работал водителем и однажды, воспользовавшись случаем, стянул кирпич. Разумеется, он боялся, хотя с другой стороны не воровать он просто не мог. И даже не потому что вокруг воруют все. Его воровство было той же зарплатой, которую было бы глупо не брать, но с той лишь разницей, что брать ее нужно было достаточно осторожно. Это была неформальная форма оплаты человеку его труда. Так жили все люди. Но страх заставил Толика дважды вернуть ворованное назад. Страх был черным и липким как паутина. Толик не был трусом, но оба раза его заставляли бояться чего-то непонятного и от этого еще более пугающего.
Толик закончил свой рассказа и посмотрел на меня. В его глазах было столько злости и скорби, что я невольно содрогнулся. Передо мной сидел простой русский мужик, слегка прижимистый и незамысловатый, но именно такой, каким вылепила его жизнь. А жизнь не баловала его успехами, заставляла делать простые вещи и не думать ни о чем, кроме практической выгоды. Таких как Толик любили ругать в книжках и газетных статьях при социализме, а при случае лягают и сейчас, при демократии. Правда, уже не за излишек практицизма, а за кургузость мышления и деловую доморощенность. Толика долго и плохо учили, давая знания, которые он забыл, едва выйдя из стен школы. До всего более-менее значительного и нужного в жизни он был вынужден добиваться своим умом… Самоучкой и в полном одиночестве.
Толик сидел рядом со мной, и я чувствовал, как на моем плече подрагивает его теплая рука. Он ждал моего ответа на только что услышанное.
— Ты знаешь, — тихо сказал я, — мне очень интересно будет узнать, какая сволочь затеяла всю эту возню с кирпичом.
— Теперь концов не сыщешь, — Толик потупился. — Обидно…
— Что обидно-то?
— А черт его знает, — Толик попытался улыбнуться, но улыбка получилась довольно жалкой. — Трезвый я ни о чем таком не думаю, а вот как подопью, так мне сразу мысли всякие в голову лезут. Все воруют, вот и я тоже… Зло меня берет. Я же не вор, понимаешь?.. Но с другой стороны, живем-то мы все как тараканы в темном шкафу. И что толку от такой жизни?
Моя жалость к собеседнику стала теплой и нежной.
— Ты себя не ругай. Ты что, только для себя кирпич брал, что ли?
— Конечно, нет, — легко согласился Толик. — У меня же жена и трое детей. Понимаешь?.. А без них бы я уже спился, наверное, к чертовой матери, — его голос сентиментально дрогнул, а глаза вдруг стали по-телячьи добросердечными. — Думал, вот сарайчик построить и два десятка кур завести. Все прибыток какой-то…
— Правильно, — горячо поддержал я. — Это значит, что ты не этот… Не простой хапуга… То есть не эгоист. Ты же для детей старался. Что касается кирпича, то кое-что про эту историю я слышал.
Толик насторожился и коротко спросил:
— А что?
— Ты можешь поехать и забрать свой кирпич назад, — твердо сказал я. — Только не весь, конечно, шесть тысяч принадлежат какому-то типу. (Я имел в виду Колю) А остальное — твое.
Толик недоуменно заморгал глазами и попытался вытащить из меня все, что я знал об истории с кирпичом. Больше всего его удивило, что я знаю номер участка, где находится кирпич и то, что, судя по всему, я был на этом участке совсем недавно — я упомянул про только что построенный рядом дом. На все вопросы Толика я соврал что-то неопределенное, чем, вполне возможно, еще больше укрепил его уверенность в своем праве на разрешение забрать кирпичи. Потом я, кажется, даже пригрозил всеми возможными карами зарвавшейся прессе печатающей непроверенные факты.
Дверь за нашими спинами тихо скрипнула. Протиснувшись между нами, по порожкам спустился Мишка.
— Ты что это, сынок? — добродушно спросил сына повеселевший Толик и попытался погладить его неловкой рукой по голове. — Мать послала?
— Я просто так, — соврал Мишка. — Пап, пойдем домой, а?
— Сейчас. Ты шахматы все собрал?
— Одна фигурка осталось. Я завтра ее найду.
— Завтра не надо… — возразил Толик. — Я сам сейчас поищу.
Толик попытался встать, но Мишка быстро взобрался на колени к отцу.
— Сиди, сиди!.. Ты пьяный, пап, ты упадешь еще.
— Вот какой у меня сын, — Толик довольно заулыбнулся: — Заботливый. Бережет папку.
Отец и сын принялись шутливо бороться друг с другом. Вскоре Мишка едва не повалил отца на бок. Толик ласково матюгнулся.
— А я тоже люблю шахматы, — неожиданно признался я. — И даже в шахматный клуб иногда езжу.
— Правда?! — в Мишкиных глазах вспыхнули восторженные огоньки. — А где он, клуб этот?
— На правом берегу. Там, кстати и кружок для детей есть.
Мишка умоляюще посмотрел на отца. Толик не выдержал взгляда. Он потупился и, как я успел заметить, удивленно заморгал глазами. Мое неожиданное признание что я, судя по всему, окончательно сформировавшийся мужик, играю в какую-то детскую игру, было для Толика чуть ли большим откровением, чем мой рассказ о кирпиче.
— А книжки шахматные у тебя есть? — спросил я Мишку.
— Нет.
— Как же ты играть научился?
— А у нас дома старая подписка журнала «Крестьянка» есть, — пояснил за сына Толик — Там раздел… Ну, этот, шахматный. Мишка страницы из журналов вырвал и сам себе книжку сделал.
Я спросил Мишку, что он знает о шахматах. Мальчишка довольно уверено объяснил мне, чем отличается испанская партия от сицилианской защиты и почему, по его мнению, в последней все-таки лучше на втором ходу передвинуть пешку на с3, а не ходить конем f3.
— А у вас шахматные книги есть? — жадно спросил Мишка.
— Конечно.
— А много?!
— Да ни мало… Пожалуй, штук пять могу и тебе отдать.
Мишка чуть не задохнулся от счастья.
— Когда?! — воскликнул он — Сейчас, да?
— Ну, разошелся, — оборвал сына Толик. — Прямо сейчас тебе все подавай, цыганенок.
Мишка посмотрел на отца. Когда он все-таки понял, что с заветными книгами придется подождать, мальчишка чуть не заплакал от горя. Я улыбнулся. Еще совсем недавно, до того как моя старая страсть немного остыла после знакомства с Раей, я был таким же отчаянным фанатом, как и Мишка.
Мишка молча обнял отца за шею и уткнулся ему носом в плечо.
Все прекрасно, думал я, все прекрасно!.. Пусть Толик, в конце концов, достроит свой многострадальный сарайчик, а Мишка получит вожделенные книжки, о которых он не смел даже мечтать. Мишка очень любит шахматы, а его отец совсем не вор. Он просто хозяйственный мужик. Толика не нужно учить уму разуму, потому что это может только раздавить в нем все естественное и доброе. Он такой же человек, как и все мы. А мы — люди… Мы должны делать друг друга счастливыми и делая это, становиться счастливыми сами.
— Ну, до свидания…
Я встал и направился к калитке.
— Ты еще зайдешь? — окликнул меня Толик.
— Зайду. Завтра книги Мишке занесу. Толик, ты про кирпич не забудь, а то без тебя все расхватают.
— Не расхватают, — Толик все еще гладил притихшего Мишку. — Я завтра туда прямо с утра пораньше поеду. Ну, бывай!..
Выходя на улицу, я разорвал карман плаща о дверную задвижку.
Мне было безразлично куда идти. Вскоре я заметил, что иду в прежнем направлении — к своему дому. Я чертыхнулся и посмотрел на часы. Кажется, время решило остановить свой бег — стрелки показывали без пятнадцати минут восемь.
Я остановился и огляделся по сторонам. Ярко светила луна. Вокруг не было ни души. Я направился в ближайший переулок.
Каково же было мое удивление когда, свернув за угол, я нос к носу столкнулся с Веней Скворцовым. Он был в форме и держал в руках большую, черную дубинку. Чуть дальше за его спиной стоял милицейский «Уазик». Мотор машины работал на холостых оборотах, а возле нее курили три темные фигуры.
Мы посмотрели друг на друга. Судя по всему, Веня был на службе.
— Он что ли? — окликнул Веню один из милиционеров стоящий возле машины.
Веня не оглядываясь, молча кивнул.
— Берем?
Веня снова кивнул. Я вынул руки из карманов куртки. Лицо Вени мне не нравилось. Оно было холодным и решительным.
— Пошли, — Веня взял меня за руку и потянул к машине.
Я вырвал руку и шагнул назад.
— Куда пошли? — довольно грубо спросил я.
— Домой.
— А тебе не кажется, что это мое личное дело? Куда хочу туда и пойду.
— Ты лучше на себя посмотри, — Веня брезгливо улыбнулся. — Вся физиономия в синяках, куртку порвал да еще пьяный в дребезину.
— Это тоже мое личное дело.
— Зато у меня не личное.
— А какое?
— Служебное.
— Вот и иди, служи. Я тебя не задерживаю.
Разговаривая, мы цеплялись руками друг за друга, причем Веня старался схватить меня поудобнее, а я освободиться от захвата. Веня наступил в лужу и выругался.
— Веня, отстань по-хорошему! — не унимался я.
— Не могу. У меня приказ доставить тебя домой.
— Не ерунди. Чей приказ?
— Хотя бы твоей жены.
Факт, что моя жена уже командует милицией, нисколько меня не удивил. За последние дни произошло столько разных событий, что даже если бы я узнал, что Светлану Шарковскую вдруг назначили премьер-министром, я не удивился бы и этому.