– Так и поедешь обиженная?
– Ты, Регинка, хороший человек… но всегда обижаешь тех, кто старается сделать твою жизнь хоть немного легче… я привыкла, но… иногда… знаешь, мне тоже бывает обидно, когда ты оттачиваешь на мне свое умение язвить и говорить колкости.
И вот тут мне стало стыдно окончательно. Привыкнув с чего-то считать Аришу не особенно умной, я позволяла себе снисходительный тон в разговорах с ней, говорила все, что вздумается, не заботясь о том, как она это воспримет. А кто внушил мне, что, заплатив деньги, я могу относиться к нанятому человеку так, как мне заблагорассудится? Все верно – мать.
Я переместилась ближе к Арише, обняла ее и, уперевшись подбородком в ее плечо, пробормотала:
– Прости меня, пожалуйста… я знаю, что невыносима в последнее время… конечно, ты везешь на себе мою карьеру… никто, кроме тебя, не смог проработать со мной так долго… ты прекрасный человек, Ариша, я без тебя пропала бы…
– Ты только не плачь, а то слезами разъест рану, опять будет больно, – всполошилась тут же Ариша, услышав в моем голосе покаянные нотки. – Я же все понимаю…
Мы так и просидели, обнявшись, до того времени, как Арише было предписано покинуть клинику.
Я хотела выйти и проводить ее до шлагбаума, но Ариша категорически отказалась.
– Ты что! Там холодно, это не Москва же тебе… я прекрасно найду дорогу и сама. И потом… ну, ненавижу эти прощания, каждый раз как будто насовсем… не надо, Регинка, останься здесь. А я тебе позвоню из гостиницы, хорошо?
– Хорошо, – согласилась я неохотно – мне хотелось прогуляться, а отсюда, как я поняла, без разрешения особо-то и не выйдешь. – Только позвони, я волноваться буду.
– Ой, надо бежать, таксист звонит, – встрепенулась Ариша, застегивая пуховик и наматывая длинный шарф так, что видны остались только глаза.
Она еще раз обняла меня и помчалась к выходу, а я подошла к большому панорамному окну, из которого открывался вид на расчищенную дорожку от корпуса к пропускному пункту.
Ариша смешно семенила, удаляясь в глубь аллеи, и мне почему-то стало грустно и больно на душе, как будто она уходила из моей жизни.
– А я вас потеряла, – сообщила мне медсестра, едва я вышла из лифта на этаже, где располагалась моя палата. – Вы в следующий раз предупреждайте нас, пожалуйста, если решите из корпуса уйти, хорошо?
– Извините, я думала, что до завтра у меня нет никаких процедур.
– Уже есть. Дежурный врач просил все анализы у вас взять по экстренной, завтра вас в операционную возьмут, если ничего не помешает.
– В операционную?! Уже завтра?! – почему-то испугалась я, и девушка поспешила успокоить:
– Это еще не операция, это будет обработка раны – почистят, края освежат, то-се… подготовительный этап.
– А-а… а то я испугалась уже… как-то слишком быстро, я подготовиться морально не успела.
– Нет, у нас так не делают. Сперва тщательно готовим, все анализы собираем, психологические тесты – а уж потом серьезные вмешательства. У вас просто рана несвежая, хирурги боятся заражения, – объяснила медсестра. – А теперь пройдем в манипуляционную, я кровь возьму.
Меня очень удивило, как тут все устроено – совсем иначе, чем в тех больницах, где мне доводилось бывать раньше.
Медсестра взяла кровь, другая тут же забрала пробирки и ушла с ними, как объяснила, в лабораторию. Потом дежурившая на посту медсестра Женя отвела меня в кабинет ЭКГ и проводила назад в палату, предупредив, что мне стоило бы поесть, потому что с утра будет уже нельзя.
– Если хотите, я принесу вам что-нибудь, у нас всегда остается дежурное блюдо, – предложила Женя.
Есть мне совершенно не хотелось, зато волновало отсутствие звонка от Ариши – она должна была уже вернуться в гостиницу.
– Тогда отдыхайте, я рано утром зайду. Если что-то нужно, кнопка вызова на пульте у кровати.
Она выпорхнула из палаты, закрыв за собой дверь.
Я же забралась на кровать с ногами, вынула из кармана телефон, но звонков от Ариши так и не было.
Меня охватило беспокойство – не случилось ли с моей незаменимой помощницей чего-то непредвиденного. Я вдруг подумала, что остаться без Ариши очень страшно, я ведь так много ей доверила.
Телефон зазвонил ровно в ту секунду, когда я уже сама собралась набрать номер Ариши.
– Ты что так долго? – тут же накинулась я.
– Прогулялась немного – когда еще настоящий снег увижу? Тут такая красота кругом, как в сказке – елки наряженные, гирлянды кругом, витрины в огнях – Европа, не меньше.
– А ты думала, что тут волки и медведи?
– Ты ведь знаешь, я никогда не бывала в таких местах.
Чистая правда – Ариша никогда не выезжала за пределы Московской области, самое дальнее – Санкт-Петербург, и то этот город делал Аришу вечно ноющей размазней. Казалось, что стены домов и питерское небо давили на нее, вызывая депрессию.
Если я снималась в сериале, и на натурные съемки приходилось куда-то ехать, Ариша непременно оставалась дома и оттуда следила за процессом.
Откуда в ней такая нелюбовь к провинции, граничащая с аллергией, я представления не имела, да и не интересовалась.
– Ну и как тебе? Не страшнее, чем в пределах ТТК?
– Не язви, Регинка… очень красивый город. Жалко, что с тобой не успели погулять.
– Так я вроде не умираю, – усмехнулась я. – Заживет лицо после операции, ты прилетишь – и погуляем.
– Ты устроилась, все хорошо?
– Да. Уже успела анализы сдать – завтра в операционную возьмут, какая-то обработка раны. Но я так поняла, что до настоящей операции еще далеко.
– Что поделаешь… придется потерпеть, Регинка, выбора-то нет.
Знала бы Ариша, как права в этом безнадежном «нет выбора»…
Ничто так не разрушает тихий семейный вечер, как объявившаяся в дверях подруга, с которой не общаешься примерно с полгода.
Во всяком случае, у меня всегда происходит именно так – в самый неподходящий момент раздается звонок в дверь, и на пороге стоит Оксанка Владыкина.
Сегодняшний вечер исключением не стал, и у меня внутри зашевелилось нехорошее предчувствие.
Владыкина могла забыть обиду и появиться первой только в двух случаях – если ей нужна была моя помощь как врача или если назрела очередная любовная драма. И то и другое всегда бывало утомительно, долго и бестолково, и я даже не всегда могла решить, какая из причин хуже.
От Оксанки пахло морозом и сладкими духами – она всегда выбирала максимально приторные запахи, считая, что такой шлейф непременно заставляет мужчин оборачиваться и замечать женщину, его оставившую.
– Привет, супруги! – радостно объявила она, расстегивая шубу. – Мимо ехала – дай-ка, думаю, заскочу, сто лет не виделись.
Матвей сориентировался первым, он всегда лучше меня владел собой и умел не показать того, что подумал в этот момент.
Он подхватил Оксанкину шубу, убрал в шкаф и весело предложил:
– Так проходи, раз заехала, сейчас ужинать будем, мы сами недавно вернулись.
Оксанка привычно проскользнула в сторону ванной, попутно чмокнув меня в щеку и обдав этими невыносимыми приторными духами, на ходу произнесла:
– Ну, не дуйся, Делька, я же на тебя не дуюсь, – и скрылась за дверью, зашумела водой.
– Ты, дорогая, хоть лицо бы сделала погостеприимнее, – улыбнулся муж, легонько щелкнув меня по носу пальцем. – Видишь – сама приехала, не обижается.
– Еще бы она на меня обижалась! Вот только проблема-то как раз в том, что она сама приехала – наверняка что-то нужно.
– Злая ты у меня, Драгун, – притянув меня к себе, сказал Матвей.
– Ты добрый очень зато… тебе-то что – ты сейчас с нами посидишь и уйдешь тихонько на диван в кабинет, книжку умную читать. А я буду выслушивать очередную историю, годную только для сценария третьесортной мылодрамы.
– Мелодрамы, – улыбнулся Матвей, но я нахмурилась:
– Вот именно, что мылодрамы – каждый раз одно и то же, никакого развития, сплошное мыло. Я ее сто лет знаю, но никогда ничего не меняется. Давай поспорим, что причина как минимум в Колпакове?
– Нет, дорогая, я не делаю заведомо проигрышных ставок! – захохотал Матвей, разворачивая меня в сторону кухни. – Все, идем на стол накрывать.
Оксанка выпорхнула из ванной – именно выпорхнула, что меня всегда удивляло. При ее крупной комплекции и высоком росте двигалась Владыкина легко, как бабочка, и производила впечатление воздушной и необременительной в общении женщины.
Однако у этой бабочки был совершенно несносный, взбалмошный, капризный характер, потому, возможно, все ее попытки по-настоящему заинтересовать мужчину терпели фиаско.
– От меня ушел Владыкин! – объявила она, усаживаясь за стол.
Мы с Матвеем переглянулись, не совсем понимая, как стоит реагировать на эту новость. Судя по тону, Оксана совершенно не расстроена, стало быть, сочувствие ей не нужно…
– А что вы замерли? Да, ушел. Ему, видите ли, надоели мои постоянные поиски себя.
– Ну, это можно понять, – не выдержала я. – К сорока годам пора бы себя как-то найти.
– Ой, не начинай, Деля! – отмахнулась она. – Меня другое бесит – ну как он, сам творческий человек, не мог понять, что я пытаюсь реализовать себя в чем-то, что мне близко? Да, за это пока не платят – но зато я чувствую себя нужной.
– Ксюша, это все замечательно. Но как ты жить-то теперь собираешься, если Сева ушел?
– Выгрызу у Колпакова гонорар.
– То есть несколько лет до этого ты безрезультатно билась, чтобы он хоть копейку тебе дал, а теперь, значит, планируешь миллионы вырвать?
– Не миллионы, а то, что мне положено как автору сценария.
– А у тебя его кто-то купил, подписал бумаги? Нет? Ну так и все, забудь, и ты не хуже меня об этом знаешь. А Колпаков тебе снова в уши надует, наобещает и свалит в закат, как, впрочем, всегда и делает.
Я от возмущения не могла даже сидеть, встала, открыла форточку и закурила, старательно игнорируя укоризненный взгляд мужа.
Оксана же, нимало не смутившись, набросала себе в тарелку салат, пару бутербродов с семгой и отбивную, взяла в руку бокал с вином и предложила: