зывала. Наказывала она меня тоже изощренно – неделями молчала, ходила, как мимо пустого места. Потом снова подворачивалось объявление о пробах, мать сменяла гнев на милость, подсовывала очередной кусок текста, помогала учить, подсказывала, подавала реплики за партнера, если было нужно.
Эта бесконечная карусель продолжалась до того самого дня, когда меня неожиданно взяли в молодежный сериал. Было мне тогда уже четырнадцать, но выглядела я лет на одиннадцать-двенадцать – детское круглое лицо с пухлыми щеками, курносый нос, веснушки, маленький рост. Для роли это оказалось то, что нужно.
Мать воспарила. Она, не стесняясь, строила планы на дальнейшую жизнь, мечтала, как после этого сериала меня позовут в другой, третий… как меня заметят режиссеры уровнем повыше, пригласят сниматься в серьезном кино, как мы поедем на кинофестивали, за границу, как на мои гонорары она сможет купить дом у моря… А речь-то шла всего лишь о второстепенной роли забитой девочки-подростка, несколько эпизодов – какой там «Оскар»…
Когда начались съемки, я вдруг почувствовала себя лучше – мать на площадку не пускали, ей пришлось с этим смириться. И я смогла немного раскрепоститься и делать все, что требовалось.
Режиссер, привлекательный седоватый мужчина лет сорока, был мной доволен, часто после отснятой сцены подзывал к себе, хвалил, объяснял, что потребуется для следующего эпизода.
Я в свои четырнадцать вообще не воспринимала взрослых мужчин как объект возможной опасности – ну, какую опасность может представлять человек, который тебя чему-то учит, например? Многие вещи мне и в голову не приходили.
Да и Марат Ринатович – так звали режиссера – был предельно вежлив, не проявлял ко мне какого-то повышенного интереса и разговаривал только о том, что касалось моего участия в сериале. Он был женат, его супруга, очень молодая привлекательная блондинка, сценарист, иногда приезжала за ним после съемочного дня на ярко-красном автомобиле.
Если Марат Ринатович еще не закончил, она сидела, открыв дверцу и спустив на землю длинные ноги в сапогах на высокой шпильке, и курила, выпуская дым колечками.
Мне она казалась очень красивой, почти богиней, и я понимала, что мне никогда такой не стать, а потому даже завидовать этой женщине с моей стороны глупо – это как проникнуться завистью к одной из танцовщиц Дега, например.
Мама же все равно была на седьмом небе от счастья – сериал, в котором я начала сниматься, был очень популярным, его крутили в самый прайм-тайм, и лица актеров то и дело мелькали в рекламах разных товаров и услуг.
Мне кажется, тогда мама уже все спланировала – и какой именно дом на море купит, и какую машину, и в каких бутиках станет покупать себе вещи. Себе – потому что я в ее планах значилась только как кредитная карточка. У других для этого был муж, а у нее – я, раз уж ей пришлось растить меня в одиночестве и вкладываться в мое образование.
Мама считала, что теперь я должна из кожи вон вылезти, чтобы обеспечить ей совсем иной уровень жизни. Должна – потому что…
Я никогда не задумывалась, почему именно, я принимала эти слова о долге как… должное, вот же парадокс.
Мне не приходило в голову, что может быть иначе, и в других семьях детей не попрекают куском хлеба, новым платьем, новой парой туфель – их просто покупают, потому что старые стали малы.
Мне же на всякий случай приходилось скрывать от мамы, что туфли жмут – иначе мог разразиться скандал с воплями и оскорблениями, словно я могла как-то повлиять на процесс своего роста.
С появлением в моей жизни съемок в сериале мама немного изменила свое отношение ко мне – ну, понятно, курицу, несущую золотые яйца, лучше все-таки оберегать и хорошо кормить.
Объяснялось еще это и тем, что, посмотрев, как я справляюсь со своей ролью, режиссер распорядился написать еще несколько эпизодов с моей героиней, сделав ее таким образом полноценной героиней второго плана.
Теперь я чаще появлялась на экране, мне, соответственно, подняли зарплату, а уж когда моя героиня, заучка Ася, стала популярной у зрительской аудитории, мама ринулась в наступление. Она встретилась с продюсером, о чем-то долго с ним разговаривала, и итогом этого разговора стал перевод моей Аси на следующий сезон из второстепенных героинь в главные.
Теперь моя роль стала большой, текста прибавилось, как и рабочих часов. Я практически перестала ходить в школу, брала домашние задания по телефону у одноклассниц и кое-как делала их буквально на коленке в перерывах между съемок.
Но мама вообще не считала это проблемой – важно было то, что я наконец-то мелькаю на телеэкране, остальное – ерунда. Она умудрилась пристроить меня еще в рекламное агентство, и мне приходилось еще бегать по кастингам для рекламы всего, что только можно рекламировать – от продуктов до средств гигиены. Финансовая жизнь моей маменьки забила ключом…
Прошел год, сериал стал еще популярнее, моя героиня – одной из ключевых, а я – практически такой же «звездой», как те ребята, что исполняли главные роли еще со старта сериала.
Однажды Марат Ринатович вдруг попросил меня задержаться после смены и дождаться его.
В кои-то веки нас ждали два выходных дня, была весна, все уже зацвело, отчаянно хотелось за город…
И тут, словно добрая фея, Марат Ринатович предложил мне поехать завтра к нему на дачу. Разумеется, с его женой и еще вторым режиссером, кастинг-директором и главным оператором.
Я немного опешила – взрослые люди, куда мне, пятнадцатилетней, в их компанию? Но режиссер настаивал, даже предложил спросить разрешения у мамы.
Это меня укололо – что я, совсем малолетка, чтобы у мамы отпрашиваться? Но потом, подумав, я согласилась – чтобы не было скандала.
К моему удивлению, мама не только не запретила, а наоборот – всю дорогу домой бурно радовалась тому, что режиссер выделил меня из всех.
– Видишь, он оценил твой талант, раз пригласил на дачу! Никого – тебя! Цени это, Лариска! – возбужденно говорила она, когда мы ехали в такси. – Марат Ринатович за тобой на машине заедет, сам, ты только представь!
Сейчас, спустя годы, я никак не могу объяснить себе, почему она, взрослая женщина, не насторожилась в ответ на такое странное приглашение. Абсолютно взрослая компания, какая-то дача за городом – и я одна, и мне всего пятнадцать – зачем я там?
Мама, ослепленная возможными перспективами, даже не подумала о том, что вообще может там со мной случиться.
И оно случилось, конечно. Даже спустя годы я не могу вспоминать это спокойно, как не могла говорить об этом ни с кем – и только этот белобрысый любитель кошек Иван Владимирович сумел вынуть из меня этот камень, давивший изнутри долгие годы.
Вспомнить мне пришлось в тот день, когда я увидела Зиятдинова в Москве – там, где не ожидала, и потом на неделю я заперлась в доме, выключив телефоны, пила и плакала, не желая видеть даже Аришу, едва не сошедшую с ума от переживаний.
Кроме нашей компании, на даче оказались еще двое мужчин, намного старше даже Марата Ринатовича, и, судя по тому, как почтительно общались с ними члены съемочной группы, это были какие-то очень важные люди.
На даче пили все – кроме Марата, он действительно не пил больше двух бокалов вина за вечер. Меня тоже заставили выпить, как я ни отнекивалась.
Алкоголь в моей жизни до этого момента не присутствовал вообще никак, потому два фужера шампанского, а за ними еще бокал красного вина быстро сделали свое дело, я начала зевать, и тогда Марат Ринатович предложил проводить меня в комнату на втором этаже.
Он помог мне подняться по крутой лестнице, завел в комнату, где была только огромная кровать под красноватым бархатным балдахином.
– Ложись, Ларочка, тебе надо поспать, – снимая с меня свитер, шептал Марат Ринатович каким-то странным голосом.
Когда его рука потянула вниз флажок «молнии» джинсов, а противно-влажные губы коснулись шеи, я попыталась сопротивляться, но свободной рукой Марат Ринатович зажал мне рот и прошипел на ухо:
– Лучше не ори! Расслабься, дурочка… пусть лучше это буду я, чем какой-то прыщавый ушлепок-одноклассник…
Но я испугалась еще сильнее, начала вырываться, и тогда он меня ударил – развернув к себе, кулаком в живот, так, что я задохнулась от боли.
Режиссер толкнул меня на кровать и уже без всяких слов и церемоний сделал то, что хотел.
– А теперь ты молча будешь делать то, что тебе скажут, поняла? – произнес он, вставая как ни в чем не бывало и поправляя джинсы, которые даже не удосужился снять. – Сейчас сюда придет человек… да не реви ты, идиотка! – он дал мне пощечину, потому что я затряслась от ужаса и зарыдала. – И только попробуй рыпаться, поняла? А будешь умницей – и твоя мама тоже останется довольна.
Что могла сделать испуганная насмерть, изнасилованная девчонка пятнадцати лет, попавшая сюда с согласия собственной матери? Мне пришлось пережить и одного пожилого важного человека, и второго тоже…
Потом я плакала, зажав лицо подушкой, а он, погладив меня по щеке совсем отцовским жестом, ласково сказал:
– Отдыхай, Ларочка. Или присоединяйся к нам, если хочешь.
– Я… я хочу уехать… – пробормотала я, захлебываясь слезами.
– Завтра и уедешь.
Он вышел из комнаты и запер дверь снаружи.
Этот звук поворачивающегося в скважине ключа потом еще пару лет снился мне в кошмарах – как будто именно этим звуком сопровождались все мои несчастья.
Утром этих двоих уже не было, а Марат Ринатович вел себя как ни в чем не бывало.
Я боялась поднять глаза, боялась, что все сидящие за столом начнут смеяться и обсуждать то, что произошло со мной ночью – ну, не могли же они ничего не слышать…
– Света, – сказал, обращаясь к жене, Марат Ринатович, – ты помоги Ларочке привести себя в порядок, хорошо?
Я перестала соображать, что происходит.
Светлана едва не силком затолкала меня в ванну, долго и бесцеремонно наблюдала за тем, как я моюсь, потом с тщательностью врача осмотрела мои руки и ноги, удовлетворенно кивнула.