— Я знаю всё, Тереза, о тех, кто меня интересует. И не только о тебе, Сладкий Мёд, но и моих родственниках, о каждом, что он делает, что думает, даже тогда, когда не выказываю интереса.
Горечь в голосе Эмилиано? Пугаясь, Тереза ищет возможность отогнать заботы, дела, печали и пытается рассмешить его.
— Доктор сулит мне столько кандидатов, что, похоже, хочет от меня освободиться.
— Сладкий Мёд, никогда не говори ничего подобного, даже в шутку, я тебе запрещаю. — Он целует её глаза. — Ты даже не представляешь, как мне тебя будет не хватать, если вдруг ты меня оставишь. Иногда я думаю, что ты здесь устала, всё время одна, жизнь замкнутая, грустная.
Тереза больше не смеётся, она серьёзна.
— Я не считаю, что у меня грустная жизнь.
— Это правда, Тереза?
— У меня есть чем заняться, когда сеньор отсутствует: дом, дети, которых я учу, рецепты кухни, которые осваиваю, музыка, да у меня нет свободной минуты…
— Даже чтобы думать обо мне?
— О вас я думаю всегда. Когда вы задерживаетесь, я грущу. Вот это то, что меня печалит, но я знаю, что быть по-другому не может.
— Ты хотела бы, чтобы я всё время был здесь, Тереза?
— Я знаю, что вы не можете, так зачем же хотеть? Я просто об этом стараюсь не думать и довольствуюсь тем, что имею.
— То, что я даю тебе, это так мало! Тебе что-нибудь надо? Почему ты ничего не просишь?
— Потому, что не люблю просить, и потому, что мне всего хватает. Того, что сеньор даст мне, достаточно, я даже не всегда знаю, что с этим делать. Но я молчу, и вы мо знаете.
— Знаю, Тереза. А ты? Ты знаешь, Тереза, что мне тоже грустно, что я то уезжаю, то приезжаю? Послушай, Сладкий Мёд, я думаю, что не смогу жить без тебя. Когда я далеко от тебя, у меня одно-единственное желание — быть с тобой.
Шесть лет — целая жизнь, столько всего вспомнишь. Столько? Нет, драматического — ничего, ничего не было, как не было ничего сенсационного или достойного страниц романа, только жизнь и её спокойное течение.
— Моя жизнь достойна пера писателя, это роман… — патетически утверждает портниха Фауста, обшивающая сеньор города.
Это не жизнь Терезы в Эстансии; спокойная и весёлая, чем она может заинтересовать писателя? Самое большее — послужить тому, кто напишет о ней песню или романс. В отсутствие доктора она занята мелкими домашними делами, чтобы заполнить время ожидания, когда он здесь — радость. Идиллия любовников, в которой нет ничего достойного, чтобы о том рассказывать. Во всяком случае, внешне. Однажды, смеясь, она показала доктору стихи, посвящённые ей и отправленные ей по почте поэтом Аминтасом Руфо, которого посетило вдохновение в момент, когда он отмерял ткань в магазине своего отца.
— Если вы обещаете не сердиться, я покажу вам одну вещь. Я сохранила её, чтобы показать вам.
Письмо пришло по почте, адресовано оно было доне Терезе Батисте, улица Жозе де Доме, номер 7. В конце; второй страницы был написан адрес и имя поэта: Аминтас Флавио Руфо, безнадёжно влюблённый поэт. Положив голову на плечо Терезы, доктор прочёл написанные вирши.
— Ты достойна лучшего, Сладкий Мёд!
— Но это хорошие стихи…
— Хорошие? Ты так считаешь? Когда человек считает что-нибудь хорошим, оно — хорошее. Но это не мешает быть ему плохим. Эти стихи очень плохие. Глупые. — Он вернул Терезе страницы, исписанные каллиграфическим почерком. — Чуть позже, Тереза, мы пойдём на улицу и зайдём в магазин, где работает этот поэт…
— Вы сказали, что ничего не сделаете…
— Я ничего не сделаю. А ты вернёшь ему стихи, чтобы он не прислал новых.
Задумавшись, со стихами в руках Тереза ответила:
— Нет, доктор, я не пойду, нет. Юноша не сделал мне ничего плохого, он не прислал мне письма или записочки, не предложил мне ни любовь, ни постель, ничем меня не оскорбил, так почему я должна идти и при всех возвращать ему стихи? Да ещё с вами вместе, чтобы оскорбить его, а вы — чтобы пригрозить ему прямо в магазине, на виду у всех. Я думаю, это плохо как для меня, так и для вас.
— Я тебе скажу почему. Если мы сей же момент не подрежем крылья этому идиоту, он обнаглеет, возомнит себя победителем, и тогда никто его не обуздает. Или ты хочешь сохранить эти стихи на память?
— Я сказала, что считаю эти стихи хорошими; да, это гак, не буду лгать, мне трудно отличить золото от латуни. Но я также сказала, что сохранила их, чтобы показать нам, ну так я верну по почте, как и получила, и не обижу того, кто не обидел меня.
Нисколько не рассердившись, Эмилиано Гедес сказал улыбаясь:
— Прекрасно, Тереза, у тебя хорошая головка, лучше чем моя. Никак не могу себя сдержать. Ты права, оставь поэта в покое. Я хотел пойти в магазин, чтобы его унизить, но унизился бы я, если бы пошёл.
Он возвысил голос, попросил Лулу принести лёд и напитки.
— Всё это потому, что я считаю, что никто не должен смотреть на тебя, абсурд, конечно. Тереза, ты отнеслась к письму как сеньора. А теперь давай выпьем аперитив, выпьем за музу поэтов Эстансии, за мой Сладкий Мёд.
Сеньора? В начале их сожительства он сказал, что желает видеть в ней сеньору, только это случится, если она пожелает того же. Вызов был брошен и ею принят.
Она не имела права быть сеньорой. Вот дона Брижида, вдова врача и политика, во времена, когда её муж был жив, была сеньорой, и очень представительной. Но когда её узнала Тереза и с ней общалась, больше походила на тихую помешанную, с размягчёнными мозгами. Пьяными ночами Габи, хозяйка дома терпимости, похвалялась тем, что она была сеньорой Габиной Кастро, женой сапожника, прежде чем стала Габи священника, а потом Габи пансиона. Конечно, никогда она не была утончённой сеньорой.
С сеньорами Эстансии Тереза была знакома издали, видя их в окнах, когда они следили за ней, шедшей по улице в новом наряде. Мужья некоторых из них посещали их дом, наносили визиты вежливости доктору Эмилиано. Общались же с Терезой люди бедные, живущие поблизости, среди них сеньор не было, а только женщины, которые работали на семью и детей. Однако некоторые связи с сеньорами Терезой всё же были установлены.
Когда однажды доктор был в отъезде, Тереза приняла у себя Фаусту Ларрету, всеми уважаемую портниху.
— Простите, что нарушаю ваш покой, Тереза, но я здесь по поручению доны Леды, сеньоры доктора Жервазио, налогового инспектора.
Доктор Жервазио, худой и очень вежливый, несколько раз посещал Эмилиано; его супругу Тереза видела как-то в одном магазине, она выбирала ткань. Красивая молодая женщина, хорошо сложённая, заносчивая.
— Я не нашла ничего по вкусу, сеу Гастон. Нужно улучшить ассортимент.
Она говорила с коммерсантом, но смотрела на Терезу, и смотрела внимательно. Уходя, она даже приказала сеу Гастону поискать в Баии чёрный китайский креп и, взявшись за ручку двери, улыбнулась Терезе. Эта улыбка была для Терезы неожиданной.
Портниха села, они беседовали в столовой.
— Дона Леда прислала меня к вам с просьбой дать ей ваш бежевый с зелёным туалет с большими карманами, вы знаете какой?
— Да, знаю.
— Чтобы снять фасон, она находит его великолепным, я — тоже. Кроме того, все ваши туалеты прекрасны. Я слышала, что весь ваш гардероб идёт из Парижа, даже нижнее бельё, правда?
Тереза рассмеялась. Доктор покупал ей бельё в Домах моды в Баии, у него был хороший вкус, и он любил выбирать и одевать Терезу не только для выхода из дома, но и на каждый день. Тряпки на все случаи жизни по последней моде, привозимые из каждой поездки, полные шкафы; без сомнения, это он делал, чтобы возместить ущерб от уготованной Терезе затворнической жизни. Из Парижа? Надо же, чего только не услышишь в этом маленьком городе, невозможно и представить себе!
Тереза встала, чтобы идти за платьем. Боясь получить отказ, портниха не отважилась спросить разрешения последовать за ней, а просто пошла и не удержалась от восклицаний, когда Тереза распахнула дверцы старинных шкафов. Вот это да! Ой, Боже правый! Да такого приданого нет ни у кого в Эстансии! Ей захотелось потрогать руками, посмотреть подкладку и шитьё, прочесть, что написано на этикетках магазинов Баии. В одном из шкафов лежало нижнее мужское бельё; Фауста стыдливо отвела глаза, возвращаясь к платьям Терезы.
— Ах! Какой прелестный костюм, когда я всё расскажу своим клиенткам, они умрут от зависти…
Тереза заворачивала платье, взволнованная портниха раскрывала саквояж. Некоторые умирают от зависти, глядя на идущую рядом с доктором Терезу, одетую с иголочки; развязывают свои языки и плетут небылицы. Другие, ироде Леды, хвалят её наряды и поведение, относятся к ней с симпатией и находят её не только красивой и элегантной, но и воспитанной. Даже сама дона Клеменсия Ногейра — девяносто килограммов ханжества и величия, — говорят, тоже её хвалила, но что-то не верится. В кругу надменных модных сеньор, блюдущих общественную нравственность, довольно громко и чётко высказывались о спорной личности Терезы: она знает своё место, никуда не рвётся, вы считаете, этого мало? Не удовлетворённая таким высказыванием всем известная дама, супруга хозяина фабрики тканей, дополнила со знанием дела и уверенностью: вместо того чтобы критиковать девушку, все они должны были бы благодарить её, что она довольствуется столь малым — купанием в реке, прогулками, обществом доктора. Да, потому что, если бы она попросила Гедеса водить её на балы, на всякие встречи и праздники, как, скажем, торжество по случаю Рождества Христова, Нового года, месяца Марии, девятидневные и тринадцатидневные молитвы, праздник Святого сердца Господня, на заседание Общества друзей библиотеки, если бы она просила ввести её в семейные дома, и он, имея деньги, право приказывать и старческую страсть, сделал бы всё это, — кто был бы первой дамой в Эстансии? Стал бы кто-нибудь сопротивляться требованию Эмилиано Гедеса, Межштатному банку Баии и Сержипе? Разве не смотрят из окон на эту пару известные люди города, не наведываются в дом Гедеса, включая падре Винисиуса? И если их не видят на улицах и в других местах каждый день, то это только благодаря сдержанности самого Эмилиано Гедеса и его любовницы, а никак не моральным ус