– Да все! И Люська-курятница, и старуха Лукерья, и Васька из гадючника, да все! Раз ты тут, так ищи давай, ищи, пока как в Черниговке не хлопнуло! – Лесоруб внезапно взвыл зверем.
Несмотря на разгар дня, улица оставалось пустой и негостеприимной. Странное дело, вроде и жители на месте, а отчего-то никто из дома носу не кажет.
Лешка дернул Кешу за рукав форменного комбинезона.
– Ничего, прорвемся, – пообещал исследователь мальчику, и тот серьезно кивнул. – Проводи меня к Лукерье, – предложил Кеша.
– Да чего тут провожать… – Лешка утер сопливый нос тыльной стороной ладони и ткнул пальцем в дом наискосок от своего. – Вон там она живет. Но хотите – идем.
Вместе они пересекли улицу, и Кеша порадовался, что ревнивые гуси, главные гуманисты вселенной, ушли достаточно далеко и не начнут новую охоту.
У Лукерьи все стояло на своих местах. Вязанные крючком салфетки украшали полочки. Разнообразные статуэтки, изображавшие как земных зверей, так и диковинных, устроились на низком шкафчике. Пол сиял чистотой, а кровать пестрела лоскутными наволочками.
В воздухе плавал аромат мясного бульона, заполняя комнату уютным теплом. Кеша удивленно изогнул бровь. По всем показателям выходила норма. Здесь не щелкали датчики пустоты и не скрипели тонкой иглой сенсоры пропаж. Исследователь хотел уже переспросить Лешку, в тот ли дом они пришли, когда заметил хозяйку.
Лукерья сидела в углу. Темная, пергаментная кожа ее лица напоминала лики с образов. Такими в некоторых уголках планеты все еще украшали жилища. Белый платок в мелкий горох, серая хламида, руки, скрещенные на коленях. Она не двигалась, став незаметной. Слилась со стенами, превратилась в еще одну фигурку-статуэтку в комнате.
Кеша осторожно подошел ближе. Такой потери он еще не видал. Стало ясно, отчего молчали встроенные сирены: они должны указывать на проблему в человеке, но если человека, в сущности, нет, а есть только потеря, то как им реагировать? Утрата угадывалась в каждой черточке, в каждой морщинке Лукерьи. В стоптанных тапках, в кривом узелке платка. В сжатых на коленях руках и, главное, в глазах, бессмысленных, потухших.
Кеша ощутил нечто новое, сенсоры выдали этому название: «страх».
Превозмогая себя, он протянул руку, слегка коснувшись плеча старухи, и – о, чудо! – та ожила. Задвигалась, завертела головой, словно заводная игрушка. Развела руками и ловко уцепилась за Кешу, поднимаясь со стула.
– Ты чьих будешь? – проскрипела старушка, скользя по Кешиному лицу взглядом без эмоций. – Среди нашенских я тебя не помню.
– Я сегодня прибыл, вызвали… – Кеша запнулся, подбирая слова.
– Вызвали. Значит, и до них докатилось, – вздохнула Лукерья.
Кеша кивнул, хотя никак не мог понять, до кого это, до них. Перед глазами сияли графики. В ушах стоял звон детекторов. Все смешалось, все работало не так, как надо. Кеша понял, что еще чуть-чуть – и его замкнет; он сосредоточился и отключил программное управление.
Наступившая тишина оглушала.
– Очухался? – услышал он скрипучий голос Лукерьи. – Кушать будешь? А то вон худенький какой.
– Когда? – вместо ответа спросил Кеша.
Старуха остановилась в шаге от него, будто кончился завод. Затем медленно обернулась и, пожевав губами, ответила:
– Кабы я знала, так нашла бы. Спроси у… – Старуха смолкла. Кривой, как корень, палец проткнул пространство, указуя на шкаф с побрякушками. Кеша проследил взглядом – о чем она? О статуэтках? О салфетках? Или просто выжила из ума?
– А где Лешка? – внезапно опомнился Кеша, но старуха не ответила, она все так же стояла посреди комнаты, будто приросла. Свет в ее глазах погас.
На улице Лешки не оказалось. Кеша отошел подальше от странного дома Лукерьи и включил программы. Мир ожил и раскрасился линиями, звуками и сиянием гексаграмм. Используя карту, Кеша посетил и Люську-курятницу, и Ваську в «гадючнике».
В обоих случаях истории походили друг на друга, как шестеренки одной детали. Да, исчез; да, похитили. Люська грешила на бабку Лукерью, а Васька грозил небесам, обещая непонятно кому страшные кары. Кеша попытался уточнить про Черниговку, но потерпевшие только отмахнулись – дескать, не к ночи помянуть.
В довершение картины Люська попросила отнести Матвею яиц, потому как Лешка сегодня не забегал, а Васька, наоборот, спросил, не передавал ли Матвей самогона, а то тошно, аж житья нет.
Обратно Кеша возвращался в задумчивости. Крутил так и эдак перед внутренним взором схемы и планы, в которые входила собранная за сегодня информация. Искал точки пересечения и общие временны́е отрезки.
Выходило чудно, но верно.
Достигнув двора лесоруба Матвея, Кеша, теперь уже без разрешения, вошел в дом. Не обращая внимания на сидящего у стены хозяина, оставил коробку яиц и прошел в дальнюю комнату, из которой доносились тихие переливчатые звуки.
Лешка устроился на кровати, забравшись с ногами на клетчатое шершавое покрывало. Он так увлекся игрой, что не сразу заметил Кешу, а увидев, сгреб свои сокровища в кучу, прикрыв ладонями.
– Это мое! – выкрикнул он, вжимаясь в стену, обклеенную полосатой бумагой. – Я не отдам, им не нужно!
– А тебе, выходит, нужно? – поинтересовался исследователь, доставая планшет с последними данными.
– Нужно, – уперся Лешка. – Они никогда ничего не замечают.
– Но ведь заметили, – возразил Кеша. – Заметили и попросили помощи, поэтому я тут.
Лешка шмыгнул носом, замотал головой, отрицая происходящее.
– Понимаете… – начал он, но, подумав, убрал ладони и поманил Кешу поближе.
Кеша впервые видел смысл жизни, да еще не один, а с десяток.
– Это вот отцовский, – перечислял Лешка, указывая на деревянный чурбачок с синей искрой посередине, – а это Лукерьи, – плоская стеклянная пуговичка, – а вон тот мутный – Васьки. Я не крал, а подобрал. Взрослые их все время теряют, а потом находят новый, или он у них вырастает, я еще не понял, – признался мальчик.
– Так у тебя тут целая коллекция! А у меня всего пять жалоб… – недоуменно произнес Кеша, разглядывая бланк вызова.
– Эти давнишние, – пояснил Лешка, дотрагиваясь до шестеренок и бусин, гаек и камешков. Каждый из них отзывался тем самым звоном, который Кеша впервые услышал еще на улице. Каждый смысл жизни звучал по-своему, по-особенному, чаруя и завораживая. Неудивительно, что ребенок начал их подбирать.
– Знаешь что, брат, – сказал Кеша, когда они вместе с Лешкой рассмотрели и прослушали каждый смысл, – давай-ка возвращай все по местам. Или тебе собственного отца не жалко?
Лешка вздохнул.
– Жалко, только он часто такой. Как пройдет сезон заготовок, так он смысл теряет. Думаете, это первый, что ли?
– Может, и нет, – согласился исследователь. – Но на этот раз отдадим все, что ты насобирал.
– А что с теми, у кого новый появился? – задумчиво спросил Лешка.
– Эти припрячем, – решил Кеша. – Будешь за соседями присматривать. Если они новый смысл потеряют, ты им старый отдашь. Понял? Считай, вместо меня работу выполнять станешь.
Глаза у Лешки засияли, словно на дне души распускался волшебный цветок, как в сказке. Кеша замер: он впервые видел рождение смысла жизни.
Провожая Кешу к флаеру, Лешка спросил шепотом:
– А у тебя самого-то он есть?
– Данный элемент души присущ лишь людям, – произнес Кеша прописанную в программе фразу.
Он спешил на базу, где следовало сдать отчет, получив за него наградные баллы. И чем черт не шутит? Возможно, не пройдет и столетия, как центр гуманистики выдаст ему, биороботу, лицензию на человечность. Вот тогда и он сможет обрести свой смысл жизни.
Алекс де КлемешьеТерритория Дозоров
Темнота в пригороде всегда отличается от темноты городской. Даже в Южном Бутово, с его незаселенными новостройками и погасшими фонарями, вечер наступает иначе, не так, как в каком-нибудь Переделкино. Неуловимо – но иначе.
Поглазев на незнакомую немосковскую темноту, расстелившуюся под ногами и круто завернувшуюся вверх до самых звезд, я поднял воротник пальто и пошагал от КПП на въезде в поселок в сторону огней. Огней было как-то слишком уж много: не Лас-Вегас, конечно, и все же, все же…
Дорога, асфальтированная по всем правилам, временами начинала хлюпать в такт каждому шагу, и не нужно быть Иным, чтобы догадаться: жирную грязь навезли сюда на колесах огромные грузовики, занятые на строительстве новых коттеджей. Я пристрастно осмотрел свои начищенные ботинки – грязь и лужи исправно расступались под подошвами, а брызги летели куда угодно, только не на гладкую кожу «инспекторов» и отутюженные брюки, однако заклинание следовало «подзарядить» в самое ближайшее время, иначе с задания я вернусь аки селянин со скотного двора.
Здесь хорошо дышалось – да, банальность, но как по-другому выразиться, если местный воздух не царапал горло ледяными иголками и не разбивался на сотню химических запахов, а тек в легкие мягко, плотно и как будто самостоятельно, без каких-либо усилий с моей стороны? И невесомый морозец ощущался здесь именно что невесомо. И шуршание листвы отсекало все прочие звуки.
Дорога плавно перешла в мостик над водоемом – не то узким длинным прудом, не то речушкой. Берега по правую руку были украшены декоративными фонариками и светящимися гирляндами на ветвях деревьев. Ну надо же! В поселке!
В воде что-то плеснуло, и на ум почему-то пришло: «Жерех балует!», хотя я понятия не имел, что собой представляет этот самый жерех, как он должен баловать и вообще – встречается ли в Подмосковье.
Сразу за мостом началась полноценная улица с деревянными и каменными одноэтажными домами по обе стороны, с подсвеченными номерами этих самых домов и указателями. По всей видимости, это была самая старая улица поселка, возникшая задолго до того, как территория обзавелась собственным КПП и пропускным режимом. Мне же требовалась улица куда более новая. Кажется, вот эта, уходящая вправо вдоль берега не то речки, не то пруда.
Одноэтажные дома тут сменились современными коттеджами с мансардами и настоящими дворцами, обнесенными разной высоты глухими заборами. Соотнести высоту заборов с богатством зданий не удавалось. Наконец ближе к середине улицы среди частных владений стали попадаться магазинчики и конторы: «Турагентство», «Прокат яхт», «Меховое ателье»… Богатый поселок, ничего не скажешь!