– Да уж чую, как не дали! Совсем за место не держитесь?! Пьяным заявиться в училище – постыдились бы, Коротаев!
Бочком-бочком Рахмет пробрался к дверям.
– Я очень дорожу этой работой, Никодим Добрынич, уж не гневайтесь… – и пулей выскочил из учительской.
В служебном он работал не на ставке, а сдельно, по часам. Взбреди скорниловским сыскарям в голову сопоставить время налётов и переёмов, проведённых ватагой Соловья за последние пять лет, с расписанием уроков «починки и наладки чужеродных предметов» в сущёвском училище, уж они обратили бы внимание, что события эти не совпали ни разу. Но пока не взбрело, слава Мокоше-Милостивице!
Здесь когда-то служил ещё отец Рахмета, преподавал начальное числоведение и основы веществознания – большего древляным детям изучать не полагалось. Зато другие три рода совершенствовали кудесные навыки, впитывали силу основ, составляющих мир, – земли, огня и воздуха. В училищах коренных упор делали на растениеводство и недрознатство, у листвяных – на науки о движущих силах и перевоплощении животных, теневые, по слухам, осваивали игры со словами, умовластие, народопользование.
Рахмет запомнил отца весёлым и любознательным. Однажды выкопав на грядке какой-то старый горшок, отец попытался разобрать на нём полустёртые надписи. Полгода таскался в городскую книжницу, сопоставлял древнюю грамоту с нынешней. Другой раз, как заправский листвяной, взялся рукодельничать, собрал из выпуклых стекляшек настоящий загляд. Ночами они с Рахметом выходили в огород и сквозь дымку, подсвеченную бессчётными уличными светильниками Немеркнущей, изучали щербатый лунный лик.
Отца отчислили из служебного, когда он из лучших своих учеников собрал кружок, чтобы считать звёзды в небе. Отчислили жёстко, навсегда, с «волчьей выпиской». А кроме учительства, отец ничего не умел – и не захотел уметь. В один день жизнь семьи поломалась, пошла под откос.
«…», – твердил отец, подливая себе духовитого «забывая» из мутной бутылки. Больно? Забывай! Обидно? Забывай, забывай, забывай! Отец захирел, зачах и спился за короткие и мучительно долгие два года.
Рахмет тысячу раз воображал, что всё пошло иначе. Не случилось бы тогда в его жизни ни Совы, ни беспредельщиков, ни взломов-переёмов, ничего злого. Даже сейчас отец ещё был бы не совсем старым. И они бы снова расставляли в темноте раскоряку-треногу, по очереди приникали к маленькому глазку загляда, смотрели на перекошенную улыбку блаженной Луны…
«Бутырка» считалась местом относительно тихим, хотя и не безопасным. Теневые, листвяные и древляные уживались здесь мирно. Доходные дома в четыре-пять поверхов понемногу вытесняли старые избы, некоторые улицы уже мостили брусчаткой, лавки и едальни не закрывались допоздна.
Рахмет вошёл в тесный подъезд, поднялся по лестнице на третий поверх, постучал в дорогую резную дверь медным кольцом.
Отворил теневой. Не столько черты лица, сколько выражение лёгкого недоумения и едва заметной снисходительности выдавало в юноше княжью кровь.
– Скор! – изумлённо сказал Дрозд, закрывая за Рахметом дверь. – Мы, как спасать его, совет держим, а он сам-сусам!
– Соловей! – Из комнаты выскочил Сова, крепко сбитый конопатый древляной.
Он бросился к Рахмету, прижал к себе, отстранил, тряханул за плечи:
– Как смог?! Феодора твоя поутру ещё… А мы тут…
И снова заключил Рахмета в железные объятия.
Прошли в комнату. От взгляда Рахмета не укрылся развёрнутый на столе чертёж таганской пересылки.
– Всё, – сказал он, снимая кафтан, – отбегался господин Подвеев. С новой улькой – новый человек. Одно держит – со скорниловской птичкой познакомился.
Он показал Дрозду рану на шее. Тот хмыкнул, вышел.
– Ах, Соловей, ах, пташка ловкая! – довольно повторял Сова, улыбаясь до ушей. – Есть и другие птицы, окромя финистов!
А в глазах поигрывали холодные искорки – как же ты, прохиндей, в первый же день с пересылки дёру дал? И какой ценой? Не подведёт ли свобода одного всю ватагу под острог?
Дрозд принёс маленькую склянку с затычкой из перевоплощённого камыша.
– По пять капель на язык. Раз в день. Может, месяц, а может, и два – пока телесный запах не сменится насовсем. У финистов память долгая.
Накрыли стол, выпили-закусили. Рахмет пересказал весь свой бесконечный день от и до, стараясь не упускать мелочей. Без доверия тех, кто рядом, ватажнику не выжить.
– И вот ещё, – вдруг вспомнил Рахмет, – кто-нибудь скажет мне, что это такое?
Он положил на стол камешек-орешек, доставшийся ему на пересылке. Пока Сова вертел его в руках, Рахмет рассказал и об Алиме, и о Козяве.
Дрозд протянул к камню руку – и тут же отдёрнул её, не сдержав крика. Пальцы его мгновенно налились багровым, как от ожога.
«Сбереги!» – вдруг вспомнился голос мальчишки. Рахмет спрятал орешек в карман.
– А парня я хочу выкупить. Не просто так он, вот поверьте чутью беспредельщика! Проснётся, начнёт права качать – пойдёт свиньям на корм, ничего не узнаем.
«За беспредельное знание» – так называлось движение, к которому примыкало всё больше древляных из тех, кого не устраивало место, отведенное судьбой. Они верили, что, набрав больше знаний, древляные встанут вровень с остальными родами, выскочат из отведённой им колеи. Что теневые ничем не лучше остальных, что не только коренным и листвяным под силу постигать науки, что умения зависят от воспитания и образования не меньше, чем от принадлежности к роду.
«Переём» – Рахмет не любил это слово, твёрдое и негнущееся, как беложелезный прут. Но именно с помощью переёмов ватага Соловья добывала средства, большая часть которых шла на поддержание тайных надомных училищ, оборудование испытательных и исследовательских, приобретение дорогущих научных и кудесных книг.
Но с каждым новым успехом росли и тревоги. Дом Мрило обоснованно полагал, что и мирные шествия, и всё учащающиеся переёмы, и подпольные училища – лишь первый шаг к перевласти. Задержанных по кудесным делам ссылали тысячами.
Вложенное всегда возвращалось с лихвой – и не презренными гривнями, а светлыми умами, открытиями, смелыми шагами в неизведанное. Недавней гордостью ватаги стал Свод веществ, составленный в подпольной испытательной на Пресне древляным-рудознатцем Менделеем. Любое новшество, любое изобретение, догадка, придумка чтились беспредельщиками – а в каменном орешке крылась важная тайна, это почувствовали все.
– Вынуть заключенного с «Таганки»? – покачал головой Сова. – Да уж не в гривню встанет.
Но не отказал, а значит, согласился.
Угрюмый хозяин молча принял очередную месячную плату. Одна заёмка чем-то не приглянулась, и он долго крутил бумажку перед зеркалом, проверяя теневые знаки. Рахмет терпеливо дождался его ухода.
Съёмное жильё на Пресне он содержал с той же поры, как устроился учительствовать в служебное, – предвидел, что однажды сыск выйдет на его след, и Рахмету Подвееву придётся исчезнуть из Марьиной Рощи навсегда.
Пустые необжитые палаты, пыль на подоконниках, скрипучий крашеный пол. Постепенно тут могло свиться уютное семейное гнёздышко, но пока Рахмет чувствовал себя здесь не лучше, чем на пересылке.
Феодору привёз Селезень, сам подниматься не стал.
– Ну, здравствуй, Кирьян Фадеевич. – Она неловко застыла на пороге с небольшим узелком в руках.
– И тебе не болеть, Аграфена Ратиборовна, – ответил он, привлёк её к себе, ткнулся носом в копну волос, закрыл глаза.
Навсегда, думал он. Застыть вот так навсегда, и чтобы не кончалось. Рахмет снисходительно относился к собственной жизни – благодаря отсутствию настоящего страха перед смертью он стал не просто предводителем ватаги, а Соловьём, дерзость и отчаянность которого уже вошли в былины. Но если и было что-то, ради чего стоило жить или умереть, то оно длилось сейчас, в это мгновение.
– Скажи, что теперь всё, – шёпотом попросила Феодора. – Скажи, что заживём иначе! Как муж с женой, и чтобы детки, и чтобы ночью ты никуда не уходил, я устала бояться, Рахметушка! Скажи!
Он молчал.
– Новое имя – как новая судьба. Я научусь тебя Кирьяном звать, всё сделаю, что хочешь, только давай уже осядем, а? Ведь не в нужде, ведь одного только схрона в саду на сто лет хватит! А я ещё вышивать буду и одёжку чинить, здесь вокруг люд зажиточный – много кому чего надо. И ты уроков возьмёшь больше, тебя же дети любят, слушают… Мы хорошо будем жить, счастливо!
– Скоро, – ответил Рахмет. – Скоро, потерпи, радость моя. Предчувствие у меня: что-то важное для всех нас – совсем рядом. И будто долг у меня перед отцом. Пока не верну – покоя не будет.
– Какой долг?! – всхлипнула она. – За что? И как ты измудришься его отдать?
– Просто доделаю одно дело. Ты не застала, а отцу плохо было. Очень. Не по-людски это – отнимать у человека то, ради чего он живёт. Обвинить в пустознатстве – долго ли? А отцу всё было любопытно – и звёзды на небе, и черепки в земле. Он хотел-то… Чтобы древляные открыли глаза, чтобы увидели смысл…
– Смысл – это к теневым, – осторожно возразила Феодора. – Каждому своё место в Древе мира, в том и смысл, нет?
– Корни питают Его, листва хранит Его, – издевательским тоном произнёс Рахмет расхожее присловье, – ствол и ветви держат Его целым, а тень придаёт смысл Его бытию. Надменные мерзавцы присвоили себе всю суть, приравняли себя к смыслу существования всех остальных. Мы с тобой – суть Древо, неподвижная древесина, ствол и ветви просто держат всё остальное, а жизнь, настоящая жизнь – она у них, у них одних!
Феодора не могла спокойно вынести святотатства из его уст. Отстранилась, отошла к окну, встряхнула кудрями, прижалась лбом к стеклу.
– Живём как бабочки, – тихо сказал Рахмет, – долго, а будто один день, так отец говорил. Уйдём – и следа не останется. Но однажды в нашем небе появляется солнце. Один только раз оно одиноко пересекает небосвод, один раз за нашу короткую жизнь. Можно копаться в делах, продавать своё время за жалкие княжки или нерубленые гривни и даже не заметить, как солнце прошло мимо. А можно поднять глаза вверх, и увидеть его, и последовать за ним – на счастье или на погибель. Главное – не упустить, не проглядеть…