– Да хрен с ней, с шавкой! – отмахнулся лесник. – Дура была…
– Ты хоть предупреди, как новую заводить будешь…
– А на кой заводить-то?.. – Пахомыч невесело усмехнулся. – У меня вон ты есть – никакой шавки не надобно…
Что-то дрогнуло в волчьем лице гостя, блеснули из-под тяжёлых надбровий зелёные злые глаза. Конечно, брякнул лесник не подумавши. Сравнить волка с шавкой? Да это всё равно что вора в законе ментом назвать! Пахомыч и сам это понял, поспешил загладить бестактность.
– Ну всё-всё, проехали… – пробурчал он. – Давай-ка лучше об этом нашем… безбашенном…
Разумеется, осознание того, что питомцу его до старости остаётся года четыре, а то и меньше, с некоторых пор не на шутку беспокоило Пахомыча. Пора было и о смене подумать. Закинул однажды мыслишку – привести волчонка полобастее, поучить кувыркаться через пень. Просьба Седому не шибко понравилась, но волчишку привёл. Лобастого. Годовалого.
Для испытания выбрали ту самую поляну, воткнули нож, и Седой на глазах прибылого показал тому, как оно всё делается. Однако стоило вожаку перекинуться в человека, волчишка завизжал от ужаса и кинулся наутёк. Второго Седой приводить отказался.
А про первого думали: пропадёт. Не пропал. Через несколько дней приковылял в стаю без двух когтей на правой передней лапе (в капкан, что ли, так удачно попал?). Седого боялся до дрожи, но готов был теперь идти за ним куда угодно. А крыша, конечно, у Чекана поехала. Такие номера откалывал, что однажды чуть свои не загрызли.
Теперь вот жеребёнок…
Седой сидел ссутулившись, уперев локти в стол, играл желваками.
– Значит, иначе никак? – глухо спросил он.
– Никак, – перекривившись от сочувствия, подтвердил Пахомыч. – Ну ты ж сам на него жаловался бесперечь! – вскричал он плаксиво.
– Значит, никак… – ещё глуше повторил Седой. Кивнул. Вздохнул. – Ну, стало быть, дело решённое… Давай рассказывай, что вы там надумали.
Но лесник всё ещё не мог успокоиться.
– Да пойми ты!.. – умоляюще говорил он. – Первитин вообще всех волков в округе выбить хотел – до того взбесился… Я его еле уговорил, чтобы только того… этого… кто жеребёнка зарезал… Жеребёнок-то непростой, родительница – бывшая чемпионша…
– Короче! – угрюмо прервал его Седой. – Рассказывай давай!
Лесник встал с табурета, подошёл к шкафчику, налил стопку и ахнул её разом. Обернулся. Выдохнул.
– Будет облава, – севшим голосом сообщил он. – Когда будет точно – скажу… Как узнаю, так сразу и скажу… Стае дай знак, чтобы уходили балкой, а сам с Чеканом – во весь мах на мой номер! Ну дальше уж дело моё…
– Не промахнёшься?
– А я когда-нибудь промахивался?
Кривая улыбка выдавилась на волчьем лице Седого.
– Да уж… – сказал он и тоже встал. – Ладно. Пора… – Снял тулупчик, повесил на гвоздь в углу. – Проводишь?
– Да провожу, конечно…
Снаружи по-прежнему пушил снежок. Подошли к пню, слабо освещённому из окна. Седой потирал мгновенно озябшие плечи.
– Кувыркайся давай, – велел Пахомыч. – А то простынешь нагишом…
– Не простыну, – успокоил тот. – Не впервой… А где, ты говоришь, эта балка? По которой стаю уводить…
– А вон… – Пахомыч повернулся, хотел указать, но охнул и опустился ничком на опушённый наст.
Седой выждал малость, убедился, что дело сделано, и, вынувши клинок из-под левой лопатки лесника, воткнул на место, в центр годовых колец – благо дырка в кривом сугробике виднелась отчётливо.
Отступил на шаг, перекувыркнулся через пень – и вот уже посреди тёмного двора стоял матёрый волчище со вздыбленным седым загривком. Не глядя на лежащего, он снова подступил к древесному обрубку и ударом лапы выбил нож, навсегда отрезая себе путь в мир людей.
Повернулся – и сгинул в ночи.
А снег, похоже, зарядил надолго. К утру припорошит все следы.