— Тихо, солнышко, тихо… Это всё пройдёт, — её голос был мягким, но уверенным. — Шрам на лбу уберём, а волосы снова отрастут, их только убрали, чтобы сделать операцию. Ты ещё будешь красивой, родная.
Половина моей головы была выбрита до кожи, на ней красовался алый шрам, покрытый щедрым слоем зелёнки. Взгляд скользнул по лбу — ещё один, более тонкий, но заметный шрам пересекал его, напоминая о том, что я явно сильно приложилась при падении. Синяки под глазами придавали мне вид человека, которого избивали, как боксерскую грушу. Это было похоже на кошмар, но я не могла проснуться.
— Алла Викторовна… — простонала я, прикрыв лицо руками, стараясь спрятаться от своего отражения. Она тихо гладила меня по спине, не переставая успокаивать.
— Малышка моя, ты справишься. Это временно, всё заживёт, — шептала она. — Ты сильная, мы пройдём через это вместе.
Я слушала её слова, пытаясь поверить в них, но внутри всё ещё бушевал страх. Страх того, что я никогда не буду прежней. И ещё больший страх, что любой, кто меня увидит, испытает не просто отвращение, но ещё хуже — жалость. Я уже не просто «серая мышка», я стала сильно пожёванной серой мышкой. Это чувство не отпускало, как бы Алла ни пыталась меня поддержать. В итоге, успокоить меня смогли только лекарства.
Неделю я не выходила из палаты и никого, кроме Аллы, видеть не хотела. Это было моё убежище, моё укрытие от мира. Почти каждый день звонила сиделке отца, спрашивая о его состоянии. Алла, по моей просьбе, отправила перевод для него. Я уже планировала своё возвращение в Красновишерск, как только смогу встать на ноги. Вся эта история с Москвой, с её яркими огнями и обещаниями, была для меня исчерпана. Я была сыта по горло всем этим.
Я мечтала вернуться домой, к отцу. Хотела ухаживать за ним сама, обеспечить ему достойную жизнь, даже если его разум был где-то далеко, вне досягаемости. Он любил меня, я знала это. Но потеря мамы оказалась для него слишком сильным ударом. Тот шок, который парализовал его, сломал его душу и оставил раненым на долгие годы.
Теперь я поняла его лучше. В то краткое мгновение, когда я думала, что Саша умер… боль разорвала, разрушила меня изнутри, лишила разума. Мне казалось, что я умерла вместе с ним. Отец… он прошел через это. Я больше не могла винить его — не всем удается пережить эту боль.
— Зара, — в палату вошла Алла, её голос был полон смеси раздражения и заботы. — Ты долго ещё будешь хернёй страдать? — Она прищурилась, скрестив руки на груди. — Ещё немного, и я психану, спущу мужиков с поводка, а ты сама с ними разбирайся.
— Что? — я отвернулась от окна. — Вы сейчас о чем, Алла Викторовна?
— Так, заканчивай мне выкать и по отчеству величать! — резко перебила она, прищурившись ещё сильнее. — Я тут тебя на горшок водила, а ты мне всё ещё выкаешь. Это раз. А второе — если эти кони разнесут половину больницы, ты сама виновата! — Алла вздохнула, но в её голосе была твёрдость. — Ладно, день пострадала, ладно два, но неделю! Ты что, в монастырь часом не собралась?
Я не сдержала смешок, понимая, что она пытается вывести меня из этого состояния. Её прямолинейность всегда пробивала любые стены.
— Не думала ещё об этом, — пробормотала я, пытаясь отвлечься от навалившейся тяжести.
— Ну и слава богу, — проворчала Алла, подходя ближе и присаживаясь на край кровати. Её глаза оставались мягкими, но голос не терпел возражений. — Слушай, я понимаю, тебе тяжело. Но знаешь, что я тебе скажу? Ты не одна. Здесь Влад, Саша… ты как думаешь, они просто так тут крутятся? — Она приподняла бровь, словно бросая вызов моему отшельничеству. — Они тебе нужны. И ты им нужна. Так что собери себя в кучу.
Алла вздохнула.
— Да ещё этот… Паша… — добавила она, качая головой. — Они с Владом скоро друг друга прибьют, честное слово. Вчера ругались так, что я думала, кто-то из них в окно вылетит птеродактилем. А папочка Паши — генерал, мля, сходит с ума от всего этого. Если так пойдёт дальше, мы тут устроим военные манёвры прямо в больнице. А Ирка, стерва, словно специально приезжает чисто на поржать над этим цирком с лампасами!
— Алла Викторовна… — начала я, но она тут же покачала головой.
— Сколько можно, говорю же, зови просто Алла. — Она выдохнула, взглянув на меня с мягкой улыбкой. — Они все ждут, когда ты перестанешь прятаться. Особенно Саша.
Саша… Я почувствовала, как моё сердце сжимается от его имени. Рука невольно потянулась к обритой голове, нащупав шершавую линию шрама. Я пыталась представить, как он меня увидит теперь. Увидит ли он всё то, что вижу я?
Алла, заметив моё движение, только вздохнула:
— Ну хочешь, я тебе шапочку подарю? — устало предложила она. — Красивую. Из фольги. Глядя на неё, про тебя слегка подзабудут.
Я не сдержала смешка. Алла всегда умела выбить меня из мыслей, которые угнетали. Она знала, как подбодрить, даже в самых тяжёлых моментах.
— Да, наверное, подойдёт, — ответила я, с трудом улыбнувшись. — Все лучше, чем… это….
— Что это, Зара? Шрам? Волосы? Скажи, ты от меня много жалости или отвращения видишь?
Её вопрос ударил прямо в цель. Я опустила глаза, ощущая, как внутри всё сжалось. Нет, от Аллы я не видела ни жалости, ни отвращения. Только заботу и поддержку. Но страх того, что другие могут так чувствовать, словно парализовал меня.
— Нет, — прошептала я, не поднимая взгляда. — Но ты не все остальные… Ты любишь меня… я тебе как дочь.
Я не смогла сдержать улыбку, хотя глаза всё ещё были опущены.
— Не как, а дочь, — сказала Алла, мягко, но с твёрдостью. — Напоминаю, мышонок, я тебе одежду и бельё покупала, помогала мыться. Но это не суть. Ключевое — я люблю тебя. Сильно люблю.
Она замолчала на мгновение, давая мне переварить её слова.
— И Влад любит, — продолжила она. — Он вообще почти к тебе переехал, пока тебя не было — скучал. Ходил и ныл, что надо было ему поехать с вами. На корпоративе сидел с таким лицом, что к нему даже пьяные бухгалтера побоялись подойти. Кстати, аренду тоже оплатил за ваш кошачий домик. Он не мог оставить всё это без внимания. А Паша… — Алла усмехнулась, качая головой. — Не знаю, что ты с ним сделала, но, когда он отцу о тебе рассказал, тот сначала орал на всю больницу, что тебя посадит, а потом, что представит к награде.
— Правда? — я подняла взгляд, и улыбка немного окрепла.
— Ирка, между прочим, каждый день в больницу пироги таскает, — продолжала Алла. — Видимо, они там в лабораториях их по очереди пекут. Представляешь Жору у плиты? — Она посмотрела на смеющуюся меня, глаза её смягчились. — Понимаешь, о чём я? Они все любят и уважают тебя. Все.
— Ну и Саша…. Зара, может хватит, а? Ты четыре месяца мужика наизнанку выворачиваешь. Может достаточно?
— Алла….
— Я 65 лет Алла! Что он еще должен сделать, чтоб ты поверила ему? Он скоро на луну выть начнет от тоски, а ты тут сопли распустила и себя жалеешь. Его пожалей, а? Ему это нужнее….
— Но… — попыталась я возразить, но Алла уже не собиралась слушать оправданий.
— Нет никаких «но», — жёстко, но мягко сказала она, её взгляд оставался твёрдым. — Пора перестать прятаться и наконец выйти из этого кокона. Саша любит тебя. И ты это знаешь. Достаточно, Зара. Не разочаровывай меня. У тебя есть ночь, чтобы подумать над моими словами!
Ночь. С одной стороны много, с другой — ничтожно мало. Я крутилась с бока на бок, вспоминая, что произошло за четыре месяца. А сон все не шел.
Я вспомнила, как ворвалась в приемную Влада с требованием пояснить, почему меня не взяли на работу, вспомнила первую встречу с Сашей и Владом, помнила, как напугал меня Саша, как я почувствовала себя песчинкой, которую он легко может раздавить. Помнила свое недоверие, свою ревность, свою обиду, свое обучение. Острые слова между нами, и мягкие моменты понимания. Прикосновения, поцелуи. Слова любви.
Саше пришлось бороться со мной, с моими страхами и сомнениями, с моими стенами. И всё это время он не отступал. Он был рядом, даже когда я хотела оттолкнуть его. Теперь, когда я лежала в тишине, эти воспоминания стучали в моё сердце, заставляя меня задуматься: Сколько ещё он сможет ждать?
Тихо встала с кровати, накинула легкий халат и выскользнула из палаты. Шла по коридору легко и тихо, стараясь не привлекать внимание сонного персонала. Поворот, еще один.
Я знала номер его палаты, знала, что он все еще под наблюдением врачей.
Я осторожно приоткрыла дверь, едва заметно. Свет в палате был включён, несмотря на поздний час. Внутри было тихо, и я увидела Сашу — он сидел на кровати, облокотившись на подушку, погружённый в свои мысли. Он выглядел усталым, с тенью боли на лице, но его взгляд был сосредоточен на чём-то невидимом, далёком, и даже не обратил внимания на дверь.
Я бесшумно проскользнула внутрь.
— Саш… — позвала не смело, тихо, не смея подходить близко, чтобы он не сразу разглядел, что со мной произошло.
Он медленно поднял взгляд, словно возвращаясь из далёкого мира, и его глаза встретились с моими. Я замерла, ожидая его реакции, не зная, что увижу в его взгляде — страх, жалость или что-то ещё. Но вместо этого в его глазах отразилось удивление, а затем бесконечная любовь.
— Лучик… — прошептал он, и я увидела, как его лицо расслабилось, как будто весь груз, который он несёт последние месяцы, на мгновение ослаб. Одним движением он поднялся с кровати и оказался около меня, даже не обратив внимания на костыли, стоящие рядом. Не дожидаясь разрешения обнял, прижимая. — Мышка моя. Мышонок.
Я закрыла глаза, чувствуя тепло его тела, которое, казалось, затопило всё вокруг. На мгновение все страхи и сомнения отступили, оставив только нас двоих в этой палате, в этом тепле, которое, несмотря на всё, продолжало нас связывать.
— Я здесь, — прошептала я, прижимаясь к нему, наконец понимая, что этот момент — именно то, чего я боялась и чего хотела. — Прости меня…. Я такая дура…
Его губы не спрашивали разрешения — они требовали, и я отвечала с той же силой, не собираясь отказывать ни ему, ни себе. Каждый поцелуй, каждое прикосновение были словно вспышки огня, который разгорался всё сильнее, заливая меня до краёв. Я чувствовала, как пульсирует это желание, охватывая нас обоих. Моё тело откликалось на каждое его движение, и мне казалось, что этого мало — ужасно мало.