Пилюгин смотрел на пухлый конверт и молчал. Муравьев терпеливо ждал.
— Деньги, конечно, хорошие, но вы лучше заберите их, — наконец сказал Пилюгин и закурил сигарету.
— Почему? — искренне удивился Муравьев.
— Потому что я взяток не беру, — улыбнулся Пилюгин. — Такой вот, знаете ли, оригинал.
— Но… — начал было Муравьев, но Пилюгин перебил с улыбкой:
— Возьмите, возьмите деньги, господин Муравьев…
А несколькими днями позже его вызвали к начальству.
— Здравствуйте, Герман Федорович. — Пилюгин вошел в кабинет, остановился перед столом, за которым сидел моложавый, с седыми висками генерал.
— Здравствуй, Пилюгин, здравствуй. Присаживайся. Как с убийством балкарца?
— Стараемся. Есть одна зацепка, проверяем. — Пилюгин сел в кресло. — Если все срастется — сразу выйдем на заказчика.
— А продавец?
— Пока неизвестен.
— Когда будет известен?
— Когда — точно сказать не могу. Надеюсь на ребят — Голубев и Тулегенов должны вернуться из Нальчика. Очень надеюсь, что они привезут наводки на тех, кто продавал взрывчатку со склада. Тогда найти заказчика — дело одного дня.
— А убийца?
— Думаю, заказчик и убийца — одно и то же лицо. Что-то у них не срослось, вот он и решил убрать курьера.
— Ладно, дело твое. Незамедлительно информируй. Из ФСБ был человек — хотят взять дело себе.
— Ну, ну — они любители на готовенькое, — усмехнулся Пилюгин.
— Да нет у тебя ничего готовенького! Ладно, информируй. Теперь с этим дурацким делом… Покушение на убийство… из-за собаки… ну, мальчишку покусала…
— Ах, это, — улыбнулся Пилюгин. — А что там вас встревожило? Дело почти закончено. Думаю, этого майора держать под стражей ни к чему — пусть до суда под подпиской ходит. Я в представлении напишу свои соображения.
— Зачем? — спросил генерал.
— Что зачем? — не понял Пилюгин.
— Зачем его выпускать под подписку? Чтобы он еще одно покушение совершил?
— Да нет, Герман Федорович, ничего он больше не совершит. Вообще-то, достойный мужик. Две войны в Чечне прошел, ранение, контузия, награды есть. Больной к тому же.
— Чем больной?
— Сердце. Ему операцию надо делать. Шунтирование. Его поэтому и комиссовали вчистую. Только операция эта кусается — тридцать тысяч баксов стоит.
— Врачи в тюрьме его осматривали?
— Зачем? Я медицинское заключение читал.
— Ну читал, ну и что? Не знаешь, как такие заключения делаются? Первый день в угрозыске работаешь? — генерал был чем-то недоволен и не скрывал этого. — Этот… как его? Ну, пострадавший?
— Муравьев.
— Вот-вот, Муравьев… Короче, мне сам замминистра, Степан Гаврилович, звонил. Уж не знаю почему, но он в курсе этого дела, усекаешь?
— Усекаю…
— Выходит, у этого Муравьева солидные связи. Так что ни о какой подписке о невыезде и речи быть не может.
— Но у него там… обследование медицинское назначено… — Пилюгин растерялся. — Человек действительно на волоске висит. Сердце — штука такая, раз — и нету…
— Слушай, Пилюгин, ты в адвокаты, что ли, записался? За этого преступника горой. Что-то раньше ничего подобного за тобой не замечал. Короче, до суда твой… как его?
— Иванов.
— Твой Иванов будет сидеть в СИЗО, и никаких разговоров. У меня все. Свободен, майор.
— Меру пресечения определяю не я, Герман Федорович, а судья, — не отступал Пилюгин.
— Ты только дурочку не валяй, а? — опешил генерал. — Судья определяет меру пресечения, исходя из твоего представления. От тебя именно такое представление и требуется. Если замминистра по этому поводу позвонит мне повторно, то пеняй на себя.
— Понял… — нахмурился Пилюгин и направился к двери.
— А ну стой, — сказал генерал. — Что ты так из-за этого бывшего майора распереживался?
— Бывших майоров не бывает, товарищ генерал. Да и не из-за майора я! Мне этот козел Муравьев… что мы, как бобики, а? Какой-то баксовый туз нажал, а мы сразу хвостами виляем? Мы-то сами кто после этого?
— Хм… н-да… — закашлялся Герман Федорович. — Считай, я твоих слов не слышал. Что поделаешь, Пилюгин, мы люди подневольные. Кто кого ужинает, тот того и танцует… Ладно, иди к чертям, надоел!
Майор усмехнулся и вышел, тихо и плотно закрыв за собой дверь…
…Пилюгин замычал, будто ему сделалось невмоготу, замотал головой, но воспоминания не оставляли его. Галка уже смотрела на отца с испугом. Витька молча сопел, смотрел в окно. А Пилюгин мотал головой и глаз не открывал…
— …Ну что же, Александр Иванович, следствие подходит к концу — дальше суд будет решать, виновен — не виновен, сколько дадут — я свое дело сделал.
— В лучшем виде, — усмехнулся Александр Иванов.
— Как здоровье-то? — непривычно сочувствующим тоном спросил Пилюгин.
— Тебя это волновать не должно.
— Эх, Иванов, смотрю на тебя — ну, ни грамма раскаяния, — вздохнул Пилюгин.
— Нету раскаяния, что поделаешь.
— Ни о чем не жалеешь?
— Почему? Жалею… — пожал плечами Александр. — Жалею, что не замочил эту скотину.
— Если бы замочил — другой разговор с тобой был бы. Лет на пятнадцать потянул, не меньше.
— Мне все равно, сколько сидеть. Скорее всего, недолго…
— На амнистию надеешься? Или на условно-досрочное?
— На небесную амнистию, — Александр показал пальцем в потолок. — Болезнь у меня, сам знаешь, майор… сердце едва фурычит…
— Знаю, — нахмурился Пилюгин. — На зоне всякие болезни лечат… А когда тебе исследование должны делать?
— Да тебе-то что? Теперь уж не будут…
— Почему?
— В СИЗО с аппаратурой они не поедут, — усмехнулся Александр. — Ладно, перебьюсь. Мне не привыкать.
— Я представление напишу — может, судья и под подписку тебя выпустит, — уводя глаза в сторону, проговорил Пилюгин. — Сам я эти дела не решаю…
— Не выпустит под подписку, и ты сам это знаешь, майор, и не надо тут передо мной сочувствующего изображать…
…Пилюгин открыл глаза, слабо улыбнулся:
— Что, заснул я, да, Галчонок? Долго спал?
— Ровно семь минут. Что делать будем?
Пилюгин ладонями сильно потер лицо, встряхнулся и открыл дверцу машины:
— Ладно, пойду. Вы подождите меня, добро?
— Времени много, пап, и я есть хочу. И Витя тоже есть хочет.
— Потом вместе и поедим. Я скоро. Ну, пойди отцу навстречу, Галчонок, тут заморочки случились и надо срочно разобраться, а то может быть плохо…
— Кому плохо? — спросила Галка.
— Ему… — Пилюгин кивнул на Витьку, — мне, маме, тебе… еще одной маме… всем! — и он вылез из машины, хотел было идти, но вдруг задержался, наклонился к открытому окну, и выражение лица у него стало другое — напряженное и даже несчастное. — Слушай, Галчонок, если я задержусь… ну, если что-нибудь случится…
— А что может случиться? — перебила Галка. Состояние отца мгновенно передалось ей, и она тоже с тревогой посмотрела на него. — Ну, говори, папка!
— Могут возникнуть непредвиденные ситуации. Короче, если что-нибудь со мной случится, ты тогда звони бабушке. Чтобы она прислала за тобой… и вот за этим пацаном дядю Лешу или тетю Таню. Поняла?
— Поняла. А что может случиться? — снова спросила Галка.
— У тебя телефон бабушки в мобильнике записан?
— Записан. А что может случиться?
Пилюгин не ответил, захлопнул дверцу и зашагал к подъезду райотдела.
Витька и Галка смотрели ему вслед.
— Там мама моя сидит, — вдруг сказал Витька.
— Где сидит?
— Ну, в доме этом. В милиции. Она его убить хочет…
— Убить хочет? — удивленно и недоверчиво переспросила Галка. — Что ты несешь, Витя?
— Она много раз говорила: «Я его убью».
— Кого?
— Твоего папу…
— За что?! — крикнула Галка.
— За то, что он моего папу в тюрьму посадил, — пробурчал Витька, опустив голову.
Галка еще больше вытаращила глаза, у нее просто голова пошла кругом:
— Мой папа не сажает в тюрьму. Мой папа ловит преступников. Он начальник убойного отдела, понял? Он убийц ловит! Значит, твой папа убийца, что ли?
— Нет, — замотал головой Витька. — Он не хотел убивать… он только ранил…
— Кого ранил?
— Хозяина собаки, которая мне руку откусила.
— Каждое слово из тебя вытягивать нужно! Что теперь делать-то? Папа же ничего не знает, надо его предупредить. — Галка хотела открыть дверцу, но Витька остановил ее:
— Он знает. Я ждал его у входа и сказал, что мама револьвер из дома взяла.
— Откуда у вас револьвер?
— Папу наградили именным оружием.
— За что наградили?
— За боевые действия в Чечне.
— А мой папа знаешь, как стреляет? Я в тир с ним ходила — из десяти девять раз в десятку! — с гордостью сказала Галка.
— Мой папа тоже хорошо стрелял, — хмуро ответил Витька. — Только его больше нету.
— Как нету? Куда же он подевался?
— Он умер…
— Как умер? Ты же сказал, мой папа его в тюрьму посадил? — оторопела Галка.
— Он в тюрьме и умер… У него сердце было очень плохое. Ему операцию надо было делать — шунтирование называется. А у нас денег таких не было. Тридцать тысяч баксов…
— Фу ты! Я уж подумала, ты скажешь, мой папа его убил, — сказала Галка.
— Я так не думаю, так моя мама думает.
— Она что, больная, твоя мама? Если твой папа от сердца умер, то почему его мой папа убил?
— Не знаю, почему она так думает, — ответил Витька, — а ей говорил, а она все равно… Она говорит, если бы твой папа его в тюрьму не посадил, мы бы денег на операцию насобирали. Мама хотела квартиру на меньшую обменять… с доплатой…
— Господи, что же теперь делать? — спросила Галка, посмотрев из окна автомобиля на подъезд в здании райотдела. До него от стоянки было метров пятьдесят.
Оперативники по-прежнему томились в заложниках. Полина посмотрела на часы, висевшие над дверью, усмехнулась:
— Не идет ваш начальник — кишка тонка. Конечно, куда легче других подставить.
— Дура ты, Полина Ивановна! Прости, конечно, за грубое слово, но другого не придумаешь — дура, и голова у тебя опилками набита, — сказал Голубев. — Заварила ты кашу и, небось, теперь сама не знаешь, как из этого дерьма выбраться.