— Я что-нибудь придумаю.
— Придумай, пожалуйста, Валера. У тебя же точно есть друзья в других подобных местах, я уверен, что есть. Кроме Нальчика, такие склады во Владикавказе, в Махачкале… там ведь тоже работают те, с которыми ты служил.
— Я что-нибудь придумаю, — повторил Валера.
— Мы с тобой уже два года работаем, и все было очень хорошо. Я тебе верю, Валера. Через три недели компоненты у нас кончатся — мы не сможем выпускать продукцию. Так что у тебя есть три недели.
Появился молодой китаец, молча протянул Валере ключи от машины и, взглянув на Вана, чуть заметно кивнул.
— Я уже знаю, зачем ты пришел, Михаил Геннадьевич, — проговорила судья Блинкова, мужеподобная женщина с огромным бюстом и толстыми сильными руками. Сигарета в ее пальцах казалась спичкой.
— Так это же замечательно, Алевтина Петровна, легче разговор пойдет, без прелюдии, — улыбнулся Пилюгин, присаживаясь и кладя тонкую картонную папку на колени.
— Давай без прелюдий, — сказала Блинкова и выпустила густую струю дыма. — Я знаю, зачем ты пришел, а ты знаешь, что я тебе отвечу. Может, на этом и закончим, чтоб время даром не терять?
— Я по поводу подследственной Ивановой, Полины Ивановны… террористки.
— Про нее я тебе и ответила… Вообще-то, какая она террористка? — Алевтина Петровна усмехнулась, повернулась в кресле, и большие груди заколыхались, как футбольные мячи, грозя порвать кофточку, обтягивавшую мощное тело судьи. — Дура недоделанная… таких дур не сеют — сами родятся.
— Вот и я про то же, — обрадовался Пилюгин. — Закурить у вас можно, Алевтина Петровна?
— Нельзя, — отрезала судья и закурила новую сигарету. — Тут и так дышать нечем.
— Вот я и говорю… — упавшим голосом повторил Пилюгин. — Дура и есть дура. И пусть до суда под подпиской ходит. Ну, куда денется? Был бы опытный злобный преступник — тогда, конечно, надо в СИЗО держать. А эту Иванову — на кой черт она в СИЗО нужна? И так камеры переполнены, — майор достал из папки лист бумаги, положил на стол перед судьей.
— Что это? — не читая, спросила Блинкова.
— Это я представление написал. На освобождение под подписку о невыезде.
— Забери. Не выпущу я ее под подписку.
— Почему?
— Следствию мешать будет. Жаловаться куда-нибудь побежит. Я в принципе никого под подписку не выпускаю, неужели не знаешь?
— Знаю, — обреченно вздохнул Пилюгин.
— Знаешь, а бумажки приносишь. А я считаю — раз посадили, значит, сиди и не рыпайся! Преступник в камере вину свою острее чувствует, и следователю с ним работать куда как легче. Я же тебе помогаю, Михаил Геннадьевич!
— Вы всегда нам помогаете, это правда, Алевтина Петровна. Потому я и пришел к вам с этой просьбой. Я ведь в этом деле еще и потерпевший — она меня застрелить хотела.
— Потому и удивляюсь, что ты за нее просишь.
— Я уже допрашивал ее… подробно разговаривали… — Пилюгин почесал в затылке. — Ну поймите, Алевтина Петровна, она же несчастная женщина. Сын один остался, одиннадцать лет, да еще инвалид — собака ему левую кисть руки отхватила. Родственников никого… дед, правда, есть, но что он есть, что его нету — толк один…
— Это ее муж в тюрьме от сердца умер? — уже заинтересованно спросила Алевтина Петровна.
— Ее, ее… Ну, почему под подписку до суда не выпустить? Куда она сбежать может? На каких свидетелей давить? Я к вашему доброму сердцу обращаюсь, Алевтина Петровна…
— Ну, ты не перегибай палку-то, Михаил Геннадьевич, не перегибай, — нахмурилась судья, но было видно, что обращение к ее «доброму сердцу» ей понравилось.
— Мы же не первый год друг друга знаем, Алевтина Петровна, — Пилюгин проникновенно смотрел на нее. — К другому судье я и просить не пошел бы, а к вам… Ей-богу, правильное дело сделаете!
— Ох, Пилюгин, и как ты ментом стал, убей бог, не пойму, — шумно вздохнула Блинкова, погасила окурок в пепельнице, подвинула поближе к себе бумагу и взялась за авторучку.
— По недоразумению, Алевтина Петровна, исключительно по недоразумению.
— Смотри, как бы тебя не вышибли… без всякого недоразумения, — сказала судья, подписывая бумагу.
Ранним утром Иван Витальевич тащил за руку сонного Витьку на речку. В другой руке дед держал спиннинг. Потом он побежал трусцой, а Витька шел не спеша, поеживаясь от утреннего холодка. Иван Витальевич все время оборачивался, покрикивал:
— Не отставай, Витя, не отставай!
На речке дед делал зарядку, а Витька сидел, съежившись и обняв руками плечи. Смотрел на реку — не широкую и не глубокую, с тихими заводями, с пологими песчаными отмелями. Иван Витальевич пыхтел, приседая и размахивая руками, приговаривал:
— В здоровом теле здоровый дух, Витя! Ты попробуй, знаешь, как сразу настроение поднимется!
— Оно у меня и так поднятое, — пробурчал Витька, щурясь от раннего солнца.
Закончив зарядку, Иван Витальевич разделся, оставшись в одних трусах. Несмотря на преклонный возраст, он выглядел сухощавым и подтянутым.
— Ну, пошли купнемся, — бодро позвал дед.
— Не хочу, — зябко поежился Витька.
— Пошли, пошли! — Дед стянул с мальчика майку, взял за руку и потащил к воде.
— Не хочу-у… — слабо сопротивлялся Витька.
— Надо, Витя, надо! Потом спасибо говорить будешь!
— Не буду! Никогда не буду! — отчаянно верещал Витька.
Все же дед затащил его в воду и окунул с головой. Витька взвыл пуще прежнего и бросился к берегу, поднимая тучу брызг. Дед довольно смеялся, потом окунулся сам и поплыл широкими саженками к середине реки.
Витька выбрался из воды, дрожа от холода, стал натягивать майку. Потом с ненавистью посмотрел на деда, который фыркал и довольно покрикивал, и пробормотал, пристукивая зубами:
— Дур-рак жизнер-радостный…
А вечером они чинно сидели в небольшой комнате и смотрели телевизор. Перед диваном стоял низкий столик, на нем пузатый заварной чайник, открытые банки с разными вареньями. Иван Витальевич не спускал глаз с экрана — по каналу «Культура» шла «Земляничная поляна» Бергмана.
У Витьки глаза слипались от скуки.
— Переключи на НТВ — там боевик идет.
— Смотри настоящее кино, а не всякую бездумную жвачку и пошлятину, — ответил Иван Витальевич. — Это искусство, понимаешь? После такого кино люди становятся умнее, благороднее, они начинают понимать, что такое жизнь, — дед зачерпнул еще ложку варенья и отправил в рот. — Попробуй крыжовенного — очень вкусное.
— Я хочу боевик смотреть, — после паузы повторил Витька. — Там Джеки Чан играет.
— Нельзя быть дебилом, Витя! Мне стыдно за тебя. Ты смотри, постарайся понять, и тебе сразу станет интересно.
— Не хочу я ничего понимать, — ответил Витька. — Я хочу боевик смотреть.
— Скажи лучше, какую книжку последнюю ты читал? — Дед продолжал наслаждаться чаем, вареньем и «Земляничной поляной».
— Про Гарри Поттера.
— Про кого? Боже мой… — простонал Иван Витальевич. — Все гибнет… культура… образование…
Витька взял пульт и переключил на другую программу — там Джеки Чан руками и ногами молотил врагов, делал сальто, крутился, как юла, и враги разлетались в стороны, словно тряпичные куклы, прошибая окна, двери и стены. Витька оживился, заерзал на диване… Иван Витальевич встал и вышел из комнаты.
Спальня у деда была небольшая, но уютная — широкая кровать, стеллаж с любимыми книгами, тумбочка с ночником, двухэтажный столик на колесиках. Иван Витальевич облачился в пижаму, возлег на кровать и стал читать. Из соседней комнаты доносились громкие раздражающие звуки — стрельба, рев моторов, крики и взрывы. Читать было невозможно. Дед выбежал, вырвал у Витьки пульт и выключил телевизор.
— Хватит! Спать пора!
— Ну деда, ну еще немножко… — взмолился Витька.
— Я сказал — спать, значит, спать. Завтра рано вставать!
— Опять на речку?
— Да, опять на речку. Привыкай.
— А в школу когда я ходить буду?
— Здесь поселок рядом, три километра. Там есть школа. Я съезжу туда, договорюсь с директором, а потом сгоняем в город, заберем твои документы. Будешь учиться здесь. Ничем не хуже. Даже лучше. А сейчас спать без разговоров. В шкафу одеяло, подушка и простыня, — и дед ушел, прихватив с собой пульт.
…Иван Витальевич задремал с раскрытой книгой на груди. Очнулся, посмотрел на часы — половина первого. Он осторожно прошел в другую комнату. Витька спал, съежившись на диване, поджав под себя ноги, без подушки и одеяла. Обнаженная обезображенная рука без кисти покоилась рядом с лицом на подушке.
В замке со скрежетом провернулся ключ. На пороге камеры стояла дородная женщина в форме прапорщика, гаркнула зычным голосом:
— Подследственная Иванова с вещами на выход! Сокамерницы замолчали, глядя на Полину, и только толстая Анжела проговорила:
— Свобода, целую тебя.
— Какая свобода, о чем вы говорите, Анжела Петровна… — пробормотала Полина, сложив нехитрые пожитки.
— Свобода, целую тебя взасос! — повторила Анжела и засмеялась, и следом за ней все остальные обитатели камеры. А одна, высокая и черноволосая, сказала:
— Выйдешь и рви когти куда подальше. Все равно отоварят тебя по полной!
Полина окинула взглядом товарок, улыбнулась:
— До свидания. Дай вам Бог удачи… — и вышла из камеры.
Потом она долго шла по коридору, а следом за ней тяжело топала дородная женщина-прапорщик. В дежурке она расписалась в амбарной книге, и ей выдали какую-то бумагу.
— Что это? — спросила Полина.
— Постановление суда об освобождении под подписку о невыезде. Сейчас ваш следователь подойдет. Задерживается что-то… — Дежурный капитан озабоченно посмотрел на часы. — Но вы можете подождать его на улице. Или, если хотите, здесь.
— Нет, я лучше на улице, — сказала Полина.
В комнате оперов было накурено, на столах стояли стаканы с недопитым чаем.
— В Нальчике арестованы двое офицеров — Скворцов и Журбин. Согласно их показаниям, они в течение трех лет воровали взрывчатые вещества на складе Внутренних войск. Отправляли в основном в Москву, Владикавказ и Махачкалу. Нас интересует Москва, — говорил капитан Тулегенов. — Но вот как раз про Москву наши друзья из Нальчика мало что могут сообщить. Ни Скворцов, ни Журбин человека в Москве никогда не видели. Знают только фамилию и бывшее воинское звание.