Политические последствия. Азефщина и Государственная Дума
Существуют факты, которые несмотря на их очевидность, на их материальную, так сказать, осязаемость отвергаются возмущенным разумом как совершенно не возможные, противоестественные, немыслимые в реальной жизни. К числу таких чудовищных явлений относится и Евно Азеф. В его лице русская действительность воплотила тип предателя, какого не могла бы создать самая разнузданная фантазия. Неудивительно также и то, что потом в глазах русского общественного мнения — да и не только русского — фигура провокатора выросла до легендарных размеров. По мере того как эта «полицейская панама» русского царизма развертывалась, приподнимая с каждым днем все больше и больше завесу над закулисной работой правительственного механизма, роль Азефа постепенно извращалась в ежедневной прессе, которая печатала самые несуразные небылицы о «Великом Азефе» перемешивая наивную ложь с самой страшной истиной.
После поражения русской революций в 1905 г. ничто, казалось, неспособно было стряхнуть с русского общества охватившую его апатию. Соучастие правительственных агентов в покушениях, направленных против высших сановников империи, взволновало это общество и заставило его немного зашевелиться. Все заговорили о провокации как о системе, лежащей в самой основе царистской политики. Газеты, без различия направлений, посвящали сенсационному делу целые столбцы, с жадностью ловя всякую новинку, всякую не изданную и не известную еще мелочь не пренебрегая в погоне за информацией заведомо подозрительными источниками. И в этом «Новое Время» не уступало «Речи», «Гражданин»-«Русскому Слову». Правительство попыталось было вначале замять дело, с бесстыдством отрицая прикосновенность Азефа к тайной полиции. Многие издания были оштрафованы за напечатание статей об Азефе, некоторые даже конфискованы или временно закрыты. Но хлынувший поток разоблачений разбил и опрокинул все столыпинские измышления, которыми надеялись затмить истину; вскоре сам первый министр должен был начать отступление по всей линии и признать, что Азеф действительно служил в департаменте полиции. Но чтоб спасти хоть сколько-нибудь свой «престиж за границей», правительство старалось свести роль Азефа к роли обыкновенного шпиона. В смехотворных сообщениях, разосланных в иностранные газеты, оно представляло Азефа как удивительного Шерлока Холмса, который благодаря своей изворотливости, ловкости и необычайному упорству сумел проникнуть в самое сердце террористической организации, в которой он занял такое место, что мог почти с верностью предотвращать все покушения[66].
Но своим приказом арестовать А. Лопухина (18/31 января 1909 г.) правительство само доказало, самым неоспоримым образом всю свою виновность. Против бывшего директора департамента полиции было выдвинуто обвинение в «преступных сношениях с революционерами и в принадлежности к их сообществу». Ему, главным образом, ставили в вину опубликование его знаменитого письма к Столыпину, которое одновременно появилось в лондонском «Times» и в парижской «Humanité».
Арест А. Лопухина был произведен при очень драматических условиях. С раннего утра его помещение на Таврической улице было оцеплено довольно значительным полицейским и жандармским нарядом. Прокурор, генерал Камышанский, — близкий друг и сообщник Рачковского — лично руководил их действиями. С большим достоинством и спокойствием Лопухин вручил прокурору только что полученное им от Вл. Бурцева письмо, в котором тот горячо благодарил его за все то, что он сделал для раскрытия истины и «крепко, крепко жал ему обе руки».
В тот же день и в последующие дни был произведен, ряд обысков у многих чиновников и присяжных поверенных, добрые отношения которых с Лопухиным были всем известны.
Через сорок восемь часов дело было перенесено на думскую почву.
Два запроса были внесены в Думу: один из них, подписанный социал-демократической фракцией, ставил вопрос во всей его широте; другой, составленный в более робких выражениях, исходил от фракции конституционалистов-демократов (кадет).
Единственная мера, которая казалась рациональной и необходимой, заключалась в том, чтоб немедленно назначить специальную комиссию с самыми неограниченными следственными полномочиями, которая приступила бы к серьезному расследованию дела, выяснила бы его размеры и истинную природу. Но с самого же начала для всех было до очевидности ясно, что нечего было ждать от «черной думы», которая только о том и заботилась, чтоб избежать столкновения с правительством, создавшим ее при помощи настоящего Coup d'Etat. Это обнаружилось при первых же прениях.
Запрос социал-демократической фракции после краткого и яркого изложения мотивов кончался следующим заключением:
1) известно ли министру внутренних дел, что состоящий на жаловании у департамента полиции агент по сыскной части Азеф, состоявший в прямых сношениях с чиновником особых поручений при министерстве внутренних дел и фактическим руководителем как охранных отделений, так и политического сыска за границей Рачковским, с ведома департамента полиции занимался провокаторской деятельностью среди революционеров и состоял одновременно со службой департаменту членом центрального комитета партии социалистов-революционеров и одним из руководителей «боевой организации» той же партии, в качестве какового принимал участие в организации крупных террористических актов, совершенных за время от 1902 по 1909 г.;
2) известно ли министру внутренних дел, что вышеуказанные деяния Рачковского и Азефа не являются обособленным эпизодом в деятельности охранных отделений и агентов политического сыска, но представляет собою органическую часть деятельности политической полиции, особенно ярко проявившейся и достигшей своего кульминационного пункта в настоящее время с деятельностью Рачковского и Азефа;
3) какие меры приняты министром внутренних дел для преследования в судебном порядке Рачковского, Азефа и прочих чинов полиции, принимавших участие в преступно-провокационной деятельности, и для того, чтоб охранить русских граждан от таковой деятельности охранных отделений.
Ввиду того, что в деятельности департамента полиции и его органов видна выдержанная последовательно проводимая система политической провокации, что эта провокационная тактика угрожает безопасности и жизни частных лиц и вносит в общество глубокую деморализацию; что в настоящее время правительство особенно широко пользуется этой провокационной деятельностью в целях усиления реакции и оправдания исключительных положений; что при первых же случаях возможности внесения запроса по этому поводу в Государственную думу, правительство стало принимать меры, чтоб пресечь возможность разоблачений вопиющего факта этой провокационной деятельности, производя в ночь на 18 сего января ряд обысков и, между прочим, у бывшего директора департамента полиции Лопухина, — предъявившие запрос просят признать запрос спешным[67].
От имени социал-демократической фракций по запросу выступал Покровский. Его речь была яркая, сильная и резко боевая. Думский зал и хоры были переполнены. Странно выделялись только пустые министерские скамьи. Но Столыпин был вынужден отказаться от этого подчеркнуто-аффективного равнодушия и пренебрежения; во время вторых больших дебатов, вызванных делом Азефа, уже присутствовали вместе с главой правительства почти все министры.
С бичующей силой Покровский прежде всего указал, что «язва чересчур глубоко проникла и приняла омерзительный, гадкий вид и грозит заразить весь государственный организм». Провокация проявляется не только в отдельных случаях, она имеет характер всеобщности. Дело политического сыска покрыто густой мглой таинственности, охраняемою за страх и совесть всеми казенными ведомствами… И Покровский привел красноречивый пример пристава его собственного Пятигорского округа, который в сотрудничестве со своим братом, начальником местного жандармского отделения, задумал и привел в исполнение покушение на собственную жизнь для того, чтоб использовать это в своих служебных целях. Эта гнусная комедия стоила жизни одному неповинному человеку, а пристав остался на службе.
Покровский перечислял целый ряд других аналогичных случаев; затем, напомнив Думе бесстыдные заявления помощника министра внутренних дел Макарова, о которых мы уже говорили выше, показал, каким ярким опровержением лживых этих заявлений явилось дело Азефа.
Лидер социал-демократов, основываясь на официальных документах партии социалистов-революционеров, установил при помощи неопровержимых и многочисленных данных участие Азефа во всех покушениях «боевой организации». Он ярко осветил сообщничество Рачковского с Азефом и смело и резко поставил вопрос: почему Азеф и Рачковский еще на свободе, почему не привлечен к ответственности генерал Герасимов, а, наоборот, арестован с крайней поспешностью А. А. Лопухин. И, делая общие выводы, он закончил свою речь следующими словами:
«Пусть правительство ответит категорически перед страной, признает ли оно систему провокации недопустимой или оно считает эту систему основным нервом, основной пружиной своей внутренней политики… Настоящие плоды этой политики, которая, я говорю, остается постоянной и неизменной, страна чувствует на себе. Она сказывается (шум справа; голоса: какая страна)… в угнетении, в полном угнетении всякой гражданской жизни, в полицейском насилии, в ужасе полицейских застенков, в тюрьмах и виселицах»… (рукоплескания слева).
Октябрист фон Анреп невольно выдал все смущение своей партий, выступив против спешности запроса и с предложением передать его в специальную комиссию. С комической важностью он заявил, что ему необходимо по крайней мере десять дней, чтоб «разжевать дело» и хорошенько его понять. В конце своей речи он попытался перейти к легкой диверсии, напав на социалистов-революционеров.
Трудовик Булат в злой, остроумной и едкой реплике высмеял октябристов, которые «одни на свете не знали о деле Азефа». Потом, возвысив тон своей полемики, он указал, что речь идет о том, да или нет, «правительство лишено нравственного чувства?». Для него не было сомнения, что ответ может быть только положительный.