– Как это? – оторопела Фанни.
– Так бывает, – расстроенно признался Холли, бездумно кроша тост, – я иногда будто бы становлюсь приемником чужих чувств. И вот это все… про инквизиторов – не мое вовсе. Просто вдруг нахлынуло ярко и сильно.
– Так, – угрожающе процедила Фанни, – не твое, значит. Стало быть, поганца Фрэнка Райта – больше ведь в доме никого не было.
– Да нет же, – Холли опустил глаза, совсем не уверенный в том, что нужно говорить это вслух. С одной стороны, это было неприлично – раскрывать подобные секреты, а с другой – он совершенно не мог выносить больше обвинений Фанни. И он решился: – Так думает про себя Тэсса Тарлтон. Это она считает себя гадкой, и это ее тошнит от себя самой.
Фанни помолчала, а потом вздохнула:
– Ну и что ты сделал со своим тостом? Одни крошки остались. Я дам тебе другой. А хочешь, сбегаю к Бренде за сливками и клубникой?
– Дождь же, – испугался Холли, и его испуг так развеселил Фанни, что сразу после завтрака она потащила его гулять и фотографироваться на пляже.
Потом он долго сох и лениво ругался с Мэри по электронной почте на планшете, который вручила ему Фанни. Холли писал своей помощнице, что имеет право на творческий отпуск, и ни на какую благотворительную оперу прибыть не может, и вообще намерен насладиться простой деревенской жизнью.
«Ты? Деревенской? – строчила в ответ Мэри. – Да ты же не выдержишь и дня без карамельного латте и кондиционера».
Холли в ответ написал, что художника всякий обидеть может, и выключил планшет.
И тут одиночество навалилось на него сразу и беспощадно.
Фанни ушла в управление, заявив, что без шерифа и мэра весь Нью-Ньюлин на ней.
Дом поскрипывал и покряхтывал, дождь не останавливался, а где-то там, наверху, затаились привидение и пикси. Тэсса уехала – не из-за того, что устроил вчера Холли, а сама по себе, и ее отсутствие порождало грусть и меланхолию.
Холли не любил себе в этом признаваться, но он терпеть не мог человеческих трагедий. Возможно, это характеризовало его как пустышку, поверхностного человека, но он искренне считал, что жизнь создана для радости и счастья. Листая свои дни согласно своим прихотям и мимолетным желаниям, Холли старался держаться подальше от всего грустного и сложного. Его картины любили за свет и надежду, которые они излучали, за чувство покоя и уюта, а соприкосновение с драмами могло потушить этот дар.
Но вчера…
То, что произошло вчера, глубоко потрясло Холли.
Ему и прежде приходилось ловить и даже транслировать чужие эмоции, но обычно это было что-то приятное – влюбленность, эйфория от победы, гордость, удовольствие. Впервые за все свои сорок лет Холли оказался лицом к лицу с абсолютной тьмой, и это напугало, но и заворожило его. Открывало новые грани для творчества, может быть.
А теперь Тэсса куда-то пропала, а ему так не терпелось узнать ее поближе.
Холли побродил по гостиной, заглянул на кухню, нашел в холодильнике сельдерей, сгрыз его и – теперь уже ощущая себя настоящим преступником – прокрался на второй этаж.
Здесь было всего две спальни. Налево – та, что предложила ему Тэсса, направо – та, что занимала она сама.
Зачем-то выглянув в окно и убедившись, что на лужайке перед домом все еще дождь и все еще никого нет, Холли шмыгнул направо.
Он толкнул дверь, вздрогнул, как заяц, от ее скрипа и со взволнованно бьющимся сердцем – ого, настоящее приключение – ступил в чужие владения.
Вот так, с нервным смешком сказал себе Холли, пускать в свой дом незнакомцев.
Окна были без штор – огромные, в пол, точно такие же, как и в его спальне, только у него они были забраны тяжелыми портьерами. Сквозь капли на стекле по левую руку было видно море, а прямо – кладбище.
Жуть какая.
Поколебавшись, Холли сделал робкий шаг вперед и замер.
По позвоночнику пробежал холод, а ладони вспотели.
Эта комната была полна кошмаров.
Они прятались по углам, затаились на потолке, скалились хищно и зло. Здесь их было собрано столько, что Холли едва мог дышать.
– Господи боже, – прошептал он и опрометью бросился вон, скатился вниз по лестнице и, как был босым, выскочил на улицу, поскальзываясь на мокрой траве. Дождь проникал за шиворот и стекал по лицу, когда он добрался до своего крохотного автомобиля.
Рывком рванув на себя дверь, он отодвинул пассажирское сиденье и нырнул назад, в салон, где на полу стояли его ящики с красками и кистями.
– Боже мой! – снова воскликнул Холли, по очереди доставая тяжелую поклажу.
Он приехал в Нью-Ньюлин, повинуясь неожиданному и непреодолимому порыву, который пробудил его среди ночи. Холли вдруг вскочил с кровати и понял, что ему немедленно, без промедления нужно исправить картину «Томное утро после долгой пьянки», о которой он уже и думать забыл.
Но даже в том лихорадочном состоянии Холли взял с собой самое важное.
Почти не чувствуя тяжести, он поволок свои рабочие инструменты в дом, не потрудившись захлопнуть дверь машины.
На пороге чужой спальни Холли выдохнул, зашелся от ужаса – как, ради всего святого, он сможет находиться внутри? – потом толкнул ногой дверь и втащил ящики внутрь.
Голову будто тиски охватили, и он торопливо открыл все окна – влажный свежий воздух ворвался в спальню, и стало чуть-чуть полегче.
– Ох, – Холли изможденно протер мокрый лоб, – ладно.
И схватился за свои кисти, как средневековый рыцарь за меч.
Фрэнк был крепким мужчиной, но тридцать часов дороги все же изрядно его измотали.
Тэсса, бодрая и собранная, за руль его так и не пустила и выглядела так, будто ее задница вовсе не отваливается.
В Эксетер они въехали в три часа пополудни, и огромный «Линкольн» каким-то чудом впихнулся на маленькую стоянку возле первого попавшегося мотеля. Она заказала мойку автомобиля, достала из его недр два объемных чехла для одежды и подмигнула Фрэнку.
– Обратно поедем с остановками, – утешила она, поднимаясь в номер, – покойникам спешить некуда.
– Так ведь разлагаться будет.
Тэсса оглянулась на него, и глаза ее весело блеснули:
– Не переживай об этом. Покойники, считай, моя основная специализация.
В чехле, который вручила ему Тэсса, были черный строгий костюм и белая рубашка. В пакете – блестящие черные ботинки. Приняв душ и облачившись во все это, Фрэнк ощутил себя страховым агентом.
Тэсса уже ждала его за дверью, нетерпеливая и решительная. Ее волосы влажно блестели, собранные в строгую прическу. На ней тоже были темный строгий костюм, белая рубашка и даже галстук.
– Послушай, Фрэнк, – сказала она, когда они снова забрались в «Линкольн» (Фрэнка передернуло от омерзения – он уже ненавидел этот автомобиль), – мне нужно, чтобы ты посмотрел в глаза одной женщине по имени Марта Бертон.
Он промолчал.
Фрэнк никому прежде не позволял использовать себя таким образом – а уж предложений было предостаточно. Как от криминальных структур, так и полицейских. И те, и другие не стеснялись применять угрозы и физические средства убеждения, но так ничего и не добились.
– Да ладно тебе, – лихо выруливая со стоянки, раздраженно буркнула Тэсса. – Если уж с тобой приключилась такая пакость, то пусть она хотя бы приносит пользу людям, иначе совсем обидно.
– Каким людям? – неохотно поинтересовался Фрэнк. Ему совершенно неожиданно стало обидно, что в эту долгую поездку его пригласили исключительно из-за особенностей его взгляда.
– Девочку зовут Одри, она живет в сарае в саду доктора Картера. Когда Одри плачет, в Нью-Ньюлине идет дождь. Я не знаю, что случилось с ее родителями и как она оказалась в системе, но ребенок эту самую Марту Бертон боится и ненавидит.
Фрэнк припомнил, как в одно мгновение над деревней разверзлись хляби небесные, и сразу поверил в отчаянное детское горе.
Как это порой страшно – быть ребенком.
– Я посмотрю, – вздохнул он, – в качестве исключения.
Тэсса улыбнулась ему – разбежались крошечные морщинки вокруг ее глаз, делая лицо мягче и нежнее.
– Спасибо, – произнесла она спокойно.
В этот раз они провели в «Линкольне» совсем мало времени – около пятнадцати минут. Потом Тэсса притормозила у скромной часовни, и они вошли внутрь.
Фрэнк, как это ни странно, никогда не был на похоронах и нервничал. Тэсса выглядела так, будто точно знала, что делает.
Внутри, в прохладе и запахе ладана, их ждали всего двое: молодой священник и красивая женщина в трауре с усталым сердитым лицом.
– Ну наконец-то, – приветствовала она их недовольно, – вы явились. Сколько можно вас ждать!
– Мы ехали издалека, – ровно ответила Тэсса, прошла мимо нее и остановилась в ногах закрытого гроба, вслушиваясь во что-то свое, внутреннее.
Женщина смотрела на нее недоуменно, а священник – с явным испугом.
– Святая инквизиция, – прошептал он.
– Нет-нет, – поправила его Тэсса с улыбкой, – инквизиция в отставке. Тэсса Тарлтон, смотритель кладбища Вечного утешения.
Священник поджал губы.
– Ваше кладбище – это кощунство, надругательство над замыслом Божьим! – провозгласил он и услышал в ответ только непочтительное хмыканье.
– Что с ним случилось? – не позволила себя втянуть в теологические споры Тэсса.
– Какое ваше дело, – ответила женщина резко. – Просто заберите его.
– Разбился на байке, – сказал священник торопливо. Он все еще излучал праведное негодование, но и побаивался Тэссу тоже.
– Куда же ты так спешил, малыш? – ласково спросила она у гроба, и Фрэнк застыл, на полном серьезе ожидая, что из-под тяжелой крышки донесется ответ.
– Она сумасшедшая? – поинтересовалась у Фрэнка женщина, и он, тихонько вздохнув, посмотрел на нее.
– Так что случилось с Джеймсом, Марта? – тихонько повторила свой вопрос Тэсса.
– Ему исполнилось восемнадцать, – проговорила женщина, не отводя взгляда от Фрэнка, – и он решил уехать в тот же день. Мы с мужем его не гнали, но Джеймс… – Марта издала сухой всхлип, – очень спешил.