ний. Во время шоу я видела себя на экранах по всему залу. Это напоминало зеркала в комнате смеха.
Я не собираюсь оправдываться за то выступление или говорить, что оно было хорошим, но напомню, что у всех исполнителей бывают неудачные вечера. Правда, обычно они не сопровождаются столь серьезными последствиями.
Ну и еще: редко худший день в вашей жизни совпадает с одним из лучших дней вашего бывшего.
Джастин выпорхнул на подиум. Он флиртовал с девушками в зале, в том числе с той, которая выгнула спину и начала трясти грудью, пока он ей пел. Потом к нему присоединились Нелли Фуртадо и Timbaland – у них все прошло так весело, так свободно, так легко.
Позже на сцену вышла комикесса Сара Сильверман и как следует по мне прошлась. Она сказала, что к двадцати пяти годам я уже сделала все стоящее в своей жизни. Она назвала двух моих детей «самыми очаровательными ошибками, которые вы когда-либо видели». Но об этом я узнала позже. В тот момент я билась в истерике за кулисами.
Следующие несколько дней и недель газеты высмеивали мое тело и мое выступление. Ведущий Доктор Фил назвал его катастрофой.
Единственное интервью в рамках продвижения Blackout я дала в прямом эфире Райану Сикресту в октябре 2007 года. Планировалось, что наша беседа будет посвящена пластинке, но Райан задавал вопросы вроде: «Как ты реагируешь на тех, кто критикует тебя как маму?», «Ты считаешь, что делаешь для своих детей все, что можешь?», «Как часто ты будешь с ними видеться?»
Мне казалось, это единственное, о чем люди хотели поговорить: достойна ли я быть матерью. Не о том, как я записала сильный альбом с двумя младенцами на руках, каждый день преследуемая десятками опасных мужчин.
Мои менеджеры уволились. Телохранитель явился в суд вместе с адвокатом Глорией Оллред в качестве свидетеля по делу об опеке. Он сказал, что я употребляю наркотики, его не стали подвергать перекрестному допросу.
Назначенный судом наставник по воспитанию детей сказала, что я люблю своих сыновей и что мы явно привязаны друг к другу. Она также отметила, что в моем доме нет ничего и близко похожего на насилие.
Но об этом почему-то в газетах не писали.
28
Однажды в январе 2008 года мальчики гостили у меня, потом их должен был забрать охранник, который когда-то работал на меня, а теперь был в штате у Кевина.
Сначала он посадил в машину Престона. Когда он вошел за Джейденом, меня пронзила мысль: «Возможно, я больше никогда не увижу своих сыновей». Учитывая, как обстояли дела с борьбой за опеку, я испугалась, что, если позволю увезти детей, больше мне их никогда не отдадут.
Я побежала наверх и заперлась в ванной с Джейденом – я просто не могла его выпустить. Я не хотела, чтобы моего ребенка кто-то забирал. Со мной был друг, он подошел к двери ванной и сказал, что охранник подождет, сколько потребуется. Я обнимала Джейдена и очень горько плакала. Но никто не собирался ждать. Я опомниться не успела, как дверь выбила группа спецназа в черных костюмах, будто из-за меня мог кто-то пострадать. Единственное, в чем я была виновна, – в том, что отчаянно хотела оставить детей у себя еще на несколько часов и удостовериться в том, что не лишусь их навсегда. Я посмотрела на приятеля и сказала: «Ты же говорил, что он подождет…»
Как только Джейдена забрали, меня привязали к каталке и отвезли в больницу.
Я и трех дней там не провела, но было поздно, ущерб уже нанесен. Все внимание папарацци снова сосредоточилось на мне. Состоялось новое слушание по вопросу опеки, и мне заявили, что отныне, поскольку я запаниковала из-за страха потерять детей, мне позволят видеться с ними еще меньше.
Я чувствовала, что у меня нет никакой поддержки. Даже мою семью, похоже, я не волновала. Прямо перед праздниками из эксклюзивного материала в таблоидах я узнала о беременности своей шестнадцатилетней сестры. Родные скрывали от меня эту новость. Это произошло примерно в то же время, когда Джейми Линн требовала выхода из-под опеки наших родителей. Среди прочего она обвиняла мать и отца в том, что они отобрали у нее мобильный. В итоге ей пришлось поддерживать связь с внешним миром через одноразовые телефоны, которые она прятала.
Теперь я понимаю, что, если у кого-то дела идут плохо (а у меня все было просто ужасно), нужно обязательно поддержать этого человека. Кевин забрал у меня мой мир. Он выбил почву из-под моих ног. И моя семья не стала мне опорой.
Я начала подозревать, что они втайне радуются, что я прохожу через худший период своей жизни. Но ведь этого не может быть, верно? Конечно, я все придумала.
Ведь правда?
29
В Лос-Анджелесе тепло и солнечно круглый год. Проезжая по городу, иногда сложно определить, какой сейчас сезон. Куда ни глянь, люди в темных очках пьют холодные напитки через трубочки, улыбаются и смеются под ясным голубым небом. Но в январе 2008 года даже в Калифорнии зима походила на зиму, потому что мне было одиноко и холодно. А еще меня госпитализировали.
Наверное, мне не следует в этом признаваться, но я совсем потеряла рассудок. Я принимала очень много адде-ралла.
Мое поведение стало невыносимым, не стану скрывать, что натворила много плохого. Я была так зла на то, что произошло у нас с Кевином. Я так старалась в этих отношениях. Отдавала всю себя.
А он отвернулся от меня.
Я начала встречаться с фотографом. Я им сильно увлеклась. Он был папарацци, и я прекрасно понимала, что люди не ждали от него ничего хорошего, но мне в то время он казался рыцарем и помогал, когда другие становились слишком агрессивными.
В тот период, если мне что-то не нравилось, я не молчала. Без всяких раздумий озвучивала все, что меня не устраивает. (Если бы меня ударили по лицу, как это произошло в Вегасе в июле 2023 года, я бы 100 % дала сдачи.) Страх был мне неведом.
Нас постоянно преследовали папарацци. Погони и правда были безумными – иногда агрессивными, а иногда веселыми. Многие репортеры пытались выставить меня в дурном свете, заработать деньги, чтобы показать всем: «О, она проиграла суд и выглядит как обезумевшая». Но иногда они старались, чтобы я хорошо вышла на снимках.
Я никогда не забуду одно преследование. Мы с парнем неслись вдоль обрыва, и, сама не знаю почему, я решила прямо там сделать полицейский разворот на 360 градусов. Честно говоря, я даже не знала, что вообще способна на такое, это слишком круто для меня, поэтому, думаю, мной управлял Бог. Но я заглохла: задние колеса машины остановились практически у самого края обрыва, еще пара оборотов, и мы бы сорвались со скалы. Мы переглянулись.
«Мы могли разбиться», – сказала я. И в тот момент я почувствовала себя по-настоящему живой.
Мы, родители, всегда говорим нашим детям: «Берегите себя. Не делайте то, не делайте это». И несмотря на то что безопасность первостепенна, я считаю, что важно пробудиться и бросить себе вызов, почувствовать свободу и бесстрашно пройти все, что может предложить тебе мир.
Я тогда понятия не имела, что фотограф женат. Не знала, что, по сути, я – его любовница. Это выяснилось уже после нашего расставания. Нам вместе было очень весело, а еще он был очень страстным и старше меня на десять лет.
Куда бы я ни пошла – какое-то время я часто выбиралась из дома, – везде были папарацци. Несмотря на все заявления о том, что я отбилась от рук, не думаю, что когда-либо срывалась настолько, чтобы оправдать произошедшее дальше. Правда в том, что мне было неимоверно грустно, я скучала по детям, когда они были у Кевина.
Тот фотограф помог мне справиться с депрессией. Я жаждала внимания, и он мне его уделял. Между нами были просто похоть и страсть. Моей семье он не нравился, но и я была от них не в восторге.
Фотограф призвал меня восстать. Он позволил мне перебеситься и любил, несмотря ни на что. Безоговорочно. Он не устраивал мне выволочек из-за вечеринок, как делала моя мать. Вместо этого я слышала: «Вперед, девочка, иди, ты свое дело знаешь!» Он не ставил невыполнимых условий для своей любви, как отец.
Благодаря его поддержке я жила на полную катушку. Эта дикость казалась радикальной. А ведь все хотели меня видеть совершенно другой. Я разговаривала так, будто была не в себе, и везде вела себя очень громко, даже в ресторанах. Люди ходили со мной обедать, а я могла лечь на стол. Любому, кто вставал у меня на пути, я давала понять: «Пошел ты!» Я готова признать: я вела себя ужасно.
Но, возможно, я была не столько плохой, сколько очень, очень злой.
Я хотела сбежать. Детей у меня не было, мне нужно было скрыться от СМИ и папарацци. Я решила уехать из Лос-Анджелеса, и мы с фотографом отправились в Мексику.
Я как будто укрылась в убежище. В любом другом месте у меня за дверью бы толпился миллион людей. Но, покинув Лос-Анджелес, пусть и ненадолго, я наконец почувствовала, насколько далека от скандалов. Поездка помогла: на какое-то время мое состояние улучшилось. И этим нужно было воспользоваться.
Стало казаться, что наши отношения с фотографом становятся более серьезными, – тогда я почувствовала, что моя семья пытается сблизиться со мной, и забеспокоилась. Однажды мама позвонила и сказала:
– Бритни, мы чувствуем, что что-то происходит. Мы слышали, что тебя ищут полицейские. Давай поедем в наш дом на пляже.
«Меня преследуют копы? За что?» Я не сделала ничего противозаконного. Это я знала точно. Разные моменты случались. Я могла выкинуть что-то сумасбродное. Под аддераллом вела себя как сумасшедшая. Но никакого криминала. Мама прекрасно знала, что предыдущие пару дней я провела с подружками и кузиной Алли, она постоянно была с нами. «Зайди в дом! – сказала она. – Мы хотим поговорить с тобой».
Я прошла в дом. Фотограф тоже там был.
Мать вела себя подозрительно.
Он спросил: «Что-то не так, да?»
«Да, – ответила я. – Что-то и правда не так».
Внезапно вокруг дома закружили вертолеты.
«Это по мою душу? – спросила я мать. – Это что, шутка?»