Насколько я могла судить, нам всем было весело. У меня социальная тревожность, поэтому, если что-то вызывает дискомфорт, я обычно чувствую это первой. Но в тот день все шло отлично. Мы смеялись и общались. Некоторые новички могли делать классную стойку: вставая в мостик, двигаться вперед. Смотрелось потрясающе! Я спросила, могут ли и меня этому научить, и один из ребят сразу же вызвался. Так что мы шутили и работали. Все шло отлично. Но поведение команды заставило меня заподозрить, что что-то не так.
На следующий день мой врач припер меня к стенке.
«Мы нашли энергетические добавки в твоей сумочке», – сказал он. Они придавали мне сил и чувство уверенности, и их можно было купить без рецепта. Он знал, что я принимала их во время концертов в Вегасе, но теперь поднял из-за этого шумиху.
«Нам кажется, что за нашей спиной ты творишь вещи похуже. Ты стала плохо справляться на репетициях. Ты всем усложняешь жизнь».
«Это что, шутка?»
Я жутко разозлилась, потому что выкладывалась изо всех сил и невероятно добросовестно относилась к работе.
«Мы собираемся отправить тебя на праздники в одно учреждение, – сказал терапевт. – И прежде чем ты туда поедешь, к нам придет специалист, чтобы провести ряд психологических тестов».
Эффектная женщина, которую я видела по телевизору и инстинктивно ненавидела, приехала ко мне домой, усадила против моей воли и несколько часов проверяла мои когнитивные способности.
Отец объявил результат: врач посчитала, что я провалила тесты. «Она сказала, что ты не справилась. Теперь тебе придется лечь в психиатрическую больницу. С тобой что-то не так, и все очень серьезно. Но не волнуйся: мы нашли небольшую реабилитационную клинику в Беверли-Хиллз. Пребывание там стоит всего 60 000 долларов в месяц».
Собирая вещи, я плакала и спрашивала, сколько меня заставят там пробыть. Но выяснилось, что это неизвестно. «Может быть, месяц. Может, два. А то и все три. Все зависит от того, насколько хорошо все пройдет и как ты себя проявишь». Оказалось, что роскошный реабилитационный центр разработал для меня индивидуальную программу, чтобы я все время находилась в одиночестве и не контактировала с другими людьми.
«А что, если я не поеду?»
Отец сказал, что в этом случае ему придется обратиться в суд, и будет жутко неловко. «Мы выставим тебя полной идиоткой, и поверь мне, дело тебе не выиграть. Лучше я тебя отправлю на лечение, чем судья».
Я понимала, что это шантаж и манипуляции. Честно говоря, мне казалось, что они пытались меня убить. За все эти годы я ни разу не перечила отцу и никогда никому не отказывала. В тот день мое «нет» его очень разозлило.
Меня заставили поехать. Приперли к стенке, не оставив выбора. Если ты этого не сделаешь, то тебя ждут последствия, поэтому предлагаем тебе отправиться туда и поскорее покончить с этим.
Только поскорее со всем покончить не получилось. Потому что, оказавшись там, я уже не могла уйти, хотя умоляла об этом.
Меня несколько месяцев против воли продержали взаперти.
42
Врачи забрали меня из дома, увезли от детей и собак. Мне нельзя было выходить на улицу и водить машину. Мне приходилось каждую неделю сдавать кровь. Я не могла принять ванну в одиночестве. Мне не разрешали запирать дверь в свою комнату. За мной наблюдали, даже когда я переодевалась. Приходилось ложиться спать в девять вечера. Телевизор разрешали смотреть с восьми до девяти часов, лежа в постели.
Я вставала в восемь утра и день за днем ходила на разные собрания.
По несколько часов я проводила в кресле на обязательной терапии. В свободное время я смотрела в окно, наблюдая, как подъезжают и уезжают машины, привозят терапевтов, охранников, врачей и медсестер. Думаю, больше всего мне навредило то, что я смотрела, как люди приходят и уходят, в то время как мне не давали уйти.
Мне объясняли, что это все ради моего же блага. Там я чувствовала себя брошенной, хотя все твердили, что хотят мне помочь. Я никогда не могла понять, что моей семье от меня было нужно. Я делала все, что должна была. Дети приезжали ко мне на час по выходным. Но если в течение недели я не делала то, что «требовалось», мне не разрешали с ними увидеться.
Одним из немногих, кто мне звонил, был Кейд. С ним мне всегда было спокойно, но я предчувствовала какую-то опасность. Больше всего меня отвлек его видеозвонок из техасской больницы. Он рассказал, как его укусил скорпион в постели – в собственной постели. Шишка от укуса на ноге раздулась до размеров баскетбольного мяча, я не шучу.
– Ты серьезно? – изумилась я, глядя на его опухшую ногу на экране телефона. Выглядело просто ужасно. Мысли о бедной ноге Кейда заставили меня отвлечься от происходящего, и я всегда буду благодарна и ему, и тому техасскому скорпиону.
Казалось, терапевты допрашивали меня круглые сутки, семь дней в неделю.
Долгие годы я принимала антидепрессант «Прозак», но в больнице меня резко сняли с него и перевели на литий – опасный препарат, в котором я абсолютно не нуждалась, он делает человека чрезвычайно медлительным и вялым. Я почувствовала, как у меня изменилось восприятие времени, и была дезориентирована. На литии я порой не понимала, где нахожусь и кто я. Мой мозг работал не так, как раньше. Не стоит забывать, что литий принимала моя бабушка Джин, которая позже покончила жизнь самоубийством.
Служба безопасности, с которой я долго работала, вела себя со мной, как с преступницей.
Когда нужно было сдать кровь, рядом с лаборантом находились медсестра, охранник и мой помощник.
Я что, каннибал? Или грабитель банка? Дикое животное? Почему со мной обращались так, будто я собиралась спалить дотла это место и всех убить?
Три раза в день мне измеряли давление, словно мне было восемьдесят. Врачи никуда не спешили. Усаживали меня. Доставали манжету. Медленно ее надевали. Неспешно накачивали… И так три раза в день. Чтобы чувствовать себя в здравом уме, мне нужно было двигаться. Я танцор, движение – часть мой жизни. Именно в этом я добилась успеха. Я страшно в этом нуждалась. Но меня держали в том кресле целую вечность. Стало казаться, что меня подвергают ритуальным пыткам.
Я постоянно чувствовала тревожность: в ногах, в сердце и в мозге. У меня не было возможности израсходовать эту энергию.
Когда тело двигается, ты понимаешь, что жив. Это все, чего я хотела. Но не могла пошевелиться и стала задаваться вопросом: может быть, я на самом деле уже полумертвая? Я чувствовала, что меня загубили.
От многочасовых сидений в кресле у меня выросла задница – настолько, что ни одни шорты не налезали. Я потеряла контроль над телом. Мне снились ужасные и невероятно реалистичные кошмары, где я бежала по лесу. «Пожалуйста, проснись, пожалуйста, проснись, пожалуйста, проснись, я не хочу, чтобы это оказалось реальностью, это всего лишь сон», – думала я.
Если пребывание в этом месте должно было меня исцелить, то у них не получалось добиться этого эффекта. Я стала представлять себя птицей без крыльев. В детстве иногда бегаешь с вытянутыми руками, дует ветер, и на секунду тебе кажется, что ты летишь. Я так хотела это почувствовать. Но мне лишь изо дня в день казалось, что я проваливаюсь под землю.
Два месяца я находилась на реабилитации в Беверли-Хиллз. Это был ад, я попала в собственный фильм ужасов. Я смотрю ужастики. Я видела «Заклятие». После месяцев, проведенных в том лечебном центре, я уже ничего не боюсь. Серьезно, мне вообще ничего не страшно.
На данный момент я, наверное, наименее пугливая женщина из ныне живущих, но это совсем не радует, мне от этого грустно. Я не должна быть такой сильной. Эти месяцы сделали меня слишком жесткой. Я скучаю по временам, когда была той, кого в Кентвуде называют наглой жопой. За время в больнице я утратила свою дерзость. Меня снова переломали.
После двух месяцев в одном здании меня перевели в другой корпус, которым заведовали те же люди, но здесь я была не одна. Если раньше мне нравилось находиться в своем обществе, то после двух месяцев в одиночной камере и на литии в компании других пациентов было куда лучше. Мы проводили вместе весь день. На ночь каждый из нас отправлялся в свою комнату, двери запирали.
В первую неделю одна из пациенток зашла ко мне в палату и спросила:
– Почему ты так громко кричишь?
– В смысле? Я не кричу, – сказала я.
– Мы все тебя слышим. Ты очень громко кричишь.
Я оглядела комнату. У меня даже музыка не играет.
Позже я узнала, что иногда она слышала то, чего не слышали окружающие, и меня это напугало.
К нам поступила очень красивая девушка и мгновенно стала популярной. Я будто оказалась в старшей школе: она – чирлидерша, а я – деморализованная ботаничка. Она ни на какие встречи не ходила.
Несмотря на то что многие там были дикими, большинство из них мне нравились. Одна девушка курила тонкие сигареты, которых я никогда прежде не видела. Она была очаровательна. Я обратила внимание, что ее по выходным навещал отец. Моя же семья бросила меня в заточение и занималась своей жизнью.
«Я вижу, ты обратила внимание на мои сигареты, – сказала мне однажды та девушка. – Готова спорить, ты хочешь попробовать».
Я думала, она никогда не предложит. «Да», – ответила я. И выкурила свою первую сигарету Capri вместе с ней и еще парой девушек.
У нескольких человек в клинике были расстройства пищевого поведения, они были ужасно худыми. Я не переедала. Учитывая то, как мало я ела и сколько крови сдавала, странно, что я вообще не высохла.
Должно быть, все то время со мной был Бог. Через три месяца после заключения я начала верить, что мое маленькое сердце, благодаря которому я стала той Бритни, больше не найти в моем теле. Должно быть, что-то большее вело меня вперед. В одиночку такое вынести сложно.
Понимая, что я там выжила, я думаю: «Это была не я. Это был Бог».
43
Самым трудным было постоянно притворяться, что со мной все в порядке. Если перед врачами или посетителями я вела себя возбужденно, они считали, что мне не становится лучше. Если я расстраивалась или пыталась отстоять свои права, то выходила из-под контроля, и меня считали сумасшедшей.