Разве сестры не могут признаваться друг другу в своих страхах или слабостях так, чтобы потом это не использовали как доказательство чьей-то нестабильности?
Похоже, она не знала, через что я прошла. Видимо, думала, что мне было легко, ведь в столь юном возрасте на меня свалилась слава, и сестра винила меня в моем успехе и всем, что из-за него произошло.
Джейми Линн тоже страдала, пока росла. Когда мать с отцом разводились, она была еще ребенком в отличие от меня. Она не избалована родительским вниманием, и я понимаю, что ей было трудно петь, выступать и прокладывать собственный путь в тени знаменитой сестры, которая привлекала к себе внимание не только семьи, но и всего мира. В этом я ей сочувствую.
Но не думаю, что она по-настоящему осознает, насколько бедно мы жили до ее рождения. Благодаря деньгам, которые я приносила в семью, она не была беспомощна перед нашим отцом так, как мы с мамой в 1980-х. Когда у тебя ничего нет, эта боль усиливается из-за неспособности сбежать. Я и моя мать столкнулись с насилием и ужасом, не веря, что от этого можно скрыться.
Она всегда будет моей сестрой, я люблю и ее, и ее замечательную семью. Я желаю им всего наилучшего. Джейми Линн многое пережила, включая подростковую беременность, развод и аварию, в которой сильно пострадала ее дочь. Она рассказывала о боли взросления в моей тени. Я работаю над тем, чтобы испытывать больше сострадания, чем злости по отношению к ней и ко всем, кто меня обидел. Это нелегко.
Мне снились сны, в которых Джун говорил, что понимает, что причинял боль моему отцу, который затем обижал меня. Я чувствую его любовь и верю, что он изменился на том свете. Надеюсь, однажды я стану лучше относиться и к остальным членам моей семьи.
Мой гнев проявляется и физически, особенно в виде мигреней.
Когда они возникают, я не хочу обращаться к специалисту: из-за того, что все эти годы меня таскали по врачам, у меня возникла фобия. Приходится самой что-то придумывать. Я не люблю говорить о мигренях, потому что суеверна – мне кажется, если их часто обсуждать, они будут возникать чаще.
Если меня одолевает приступ, я никуда не хожу, просто не могу двигаться. Я неподвижно стою в темноте. От света голова начинает пульсировать, и кажется, что я сейчас потеряю сознание, – настолько это больно. Я могу проспать полтора дня. До недавнего времени у меня никогда в жизни не болела голова. Мой брат страдал от этого, но я думала, что он преувеличивает степень своих мучений. Теперь я сожалею, что ставила под сомнение его слова.
Для меня мигрень хуже желудочного гриппа. При инфекции вы, по крайней мере, можете ясно мыслить. Вы понимаете, чем хотите заняться, какие фильмы посмотреть. А при головных болях ничего не можешь сделать, потому что мозг отключается. Мигрени – это лишь часть физического и эмоционального ущерба, который я получила, выйдя из-под опеки. Я не думаю, что моя семья осознает реальные масштабы нанесенного ими вреда.
Мне тринадцать лет не разрешали есть то, что я хочу, водить машину, тратить деньги на то, что пожелаю, пить алкоголь и даже кофе.
Свобода поступать так, как я сама решу, вернула мне женственность. Создается ощущение, что в сорок лет я многое пробую впервые. Во мне долго подавляли женщину.
Теперь наконец я возвращаюсь к жизни. Возможно, однажды даже смогу отправиться грешить в Город грехов.
49
Впервые за много лет я почувствовала все прелести жизни взрослой женщины. Создается ощущение, что я долго находилась под водой, лишь изредка всплывая на поверхность, чтобы глотнуть воздуха и урвать немного еды. Обретение свободы стало сигналом выйти на сушу – в любое время уйти в отпуск, выпить коктейль, покататься на машине, поехать на курорт или полюбоваться океаном.
Я не строю далеко идущих планов и благодарна за любые мелочи. Я рада, что в моей жизни нет отца. Больше не нужно его бояться. Это такое облегчение – знать, что, если я наберу вес, никто не будет кричать: «Тебе нужно срочно прийти в форму!» Я снова могу есть шоколад.
Как только отец исчез из поля зрения и перестал заставлять меня есть то, что хотел он, мое тело окрепло, а внутреннее пламя разгорелось с новой силой. У меня появилась уверенность, и мне снова нравится, как я выгляжу. Я люблю развлекаться, наряжаясь в Instagram[16].
Я знаю, многие не понимают, почему мне нравится фотографироваться раздетой или в новых платьях. Но если бы их тысячи раз снимали посторонние, принуждая позировать ради одобрения окружающих, они бы поняли, что я получаю огромное удовольствие от того, что сама выбираю комфортные для себя сексуальные позы, сама фотографирую, делая со снимками все, что хочу. Я пришла в этот мир голой и чувствую, что несу на своих хрупких плечах всю тяжесть бытия. Я хочу больше легкости и свободы. В детстве у меня вся жизнь была впереди, и сейчас у меня именно такие ощущения. Я словно начинаю с чистого листа.
Мне кажется, я заново родилась. Как и в детстве, я пою, когда хожу по дому, и наслаждаюсь этим ощущением, когда звук выходит из моего тела и разносится в разные стороны. Пение снова приносит радость, поэтому я и хотела им заниматься. Это чувство для меня священно. Я делаю это только для себя и ни для кого другого.
Меня все время спрашивают, когда я снова буду выступать. Признаюсь, я тоже задаюсь этим вопросом. Мне нравится танцевать и петь, как раньше, в молодости, и делать это не ради семьи. Я не стремлюсь чего-то добиться, я делаю это для себя, из искренней любви к этому увлечению.
Только сейчас я чувствую, что снова начинаю доверять людям и верить в Бога. Я знаю, что делает меня счастливой и приносит радость, и стараюсь чаще об этом думать.
Я люблю красивые места, сыновей, мужа, друзей, своих питомцев. Я люблю своих поклонников.
Меня иногда спрашивают об особых отношениях с ЛГБТ-сообществом[17].
Для меня это все про любовь – безусловную любовь. Мои друзья-геи всегда меня защищали, может быть, потому, что знали, что я в какой-то степени невинна. Не глупая, но слишком добрая. Думаю, многие геи из моего окружения стали моей поддержкой. Я чувствовала это и на сцене, когда они были рядом. Даже если мне казалось, что я была не на высоте, я могла рассчитывать на то, что друзья поймут, что я не очень хорошо себя чувствую, и все равно скажут: «Ты так хорошо выступила!» Такая любовь для меня необычайно важна.
Я обожала выбираться куда-нибудь со своими танцорами. Однажды в Европе мы пошли в гей-клуб, на танцполе все вокруг были такие высокие. Там играла классная электронная музыка, мне очень понравилось. Я веселилась до шести утра, ночь будто пролетела за две секунды. Я чувствовала, что по-настоящему живу. Как тот духовный опыт в Аризоне, когда находишься с людьми, которые любят меня безоговорочно, и это можно почувствовать. С такими друзьями неважно, что ты делаешь, что говоришь или с кем знаком. Это настоящая любовь.
Помню, однажды в Италии я пошла на дрэг-шоу, где переодетые мужчины исполняли мои песни. Удивительное выступление и прекрасные артисты. Они жили настоящим, и я могу точно сказать, что они обожают то, чем занимаются. В них столько душевности и драйва, а я это очень уважаю.
Избавившись от бремени опеки, я смогла отправиться на отдых в те места, по которым скучала, – Мауи и Канкун. Я плавала в океане, нежилась на солнце, играла со своим новым щенком Сойером и каталась на лодке с мужем. Я много читала и писала эту книгу. Во время путешествий я узнала, что беременна. Я столько лет хотела еще одного ребенка. Долгое время мы с Хесамом хотели создать семью. Я ценю его уравновешенность. Мне нравится, что он даже не выпивает. Он – дар Божий. Когда я узнала, что у нас с ним будет общий ребенок, у меня голова пошла кругом.
А еще я была напугана. Будучи беременной Шоном Престоном и Джейденом, я страдала от депрессии. На этот раз ощущения во многом были похожи – я испытывала недомогание, обожала есть и заниматься сексом, и поэтому задавалась вопросом, вернется ли депрессия. Я стала медлительной. Мне нравилось проживать это состояние. Моя жизнь стала намного лучше, у меня было столько поддержки, что я не сомневалась: у меня все получится.
Но еще до конца первого триместра у меня случился выкидыш. Я была так рада беременности, что поделилась новостью со всем миром. Мы опубликовали пост в Instagram[18]: «С глубочайшей грустью сообщаем, что потеряли нашего чудесного ребенка на ранней стадии беременности. В жизни любого родителя этот момент – душераздирающий. Возможно, нам следовало не торопиться с новостями о том, что мы ждем ребенка. Но мы были слишком взволнованы и спешили поделиться хорошими новостями. Наша любовь друг к другу – наша сила. Мы будем и дальше делать все, чтобы наша прекрасная семья росла. Мы благодарны за вашу поддержку, но любезно просим об уважении нашей частной жизни в столь трудный момент».
Я была опустошена из-за потери ребенка. Однако снова обратилась к музыке, чтобы разобраться в себе и увидеть перспективы. Каждая песня, под которую я пою или танцую, позволяет рассказывать разные истории и дает возможность отвлечься. Музыка помогает справляться с гневом и печалью, с которыми я сталкиваюсь.
Сейчас я стараюсь не думать слишком много о своей семье, но мне любопытно, что они скажут об этой книге. Поскольку меня заставляли молчать тринадцать лет, интересно, сейчас, когда я заговорила, не промелькнет ли у них мысль: «Пожалуй, она права». Хочется верить, что их мучают угрызения совести, что в глубине души они знают, как ужасно со мной поступали.
Пока мне приходилось делать то, что требовали, и терпеть подобное отношение, я поняла, с какими людьми хочу общаться, а с какими – нет. Многие СМИ были жестоки ко мне, и даже после завершения опекунства ничего не изменилось. В прессе появлялось много спекуляций о моей жизни. Я знаю, что моим поклонникам не все равно. Теперь я свободна. Я снова стала собой и пытаюсь исцелиться. Наконец-то могу делать, что хочу и когда хочу. Я это ценю.