В начале интервью с Аней, Мариной и Валей я задаю вопрос им о том, как давно они знакомы и как сложилась их работа в этом формате. Получается приблизительно восстановить картину знакомств и событий, мест и встреч.
Марина знакомится с Аней, когда приглашает ее поучаствовать в своем проекте «Беседы о современном танце» в ДК Розы (2017–2018). Новый виток знакомства случается, когда летом 2019-го мы с Аней Козониной приглашаем Марину и перформер_ку и исследователь_ницу Дашу Че сделать лекцию о политике идентичности в перформансе в рамках курса для «Открытого лектория» Новой Голландии: Марина в рамках подготовки к лекции берет у Ани интервью. До этого в мае Валя, Марина и Даша по приглашению Ани участвуют в выставке-фестивале «ПоВСТанцы XX» в «СДВИГе», событии, объединяющем реэнактменты работ танцевальной компании «По. В.С.Танцы», петербургскую премьеру их нового спектакля «Секта» и архивную выставку.
Важной для Марины и Вали становится их встреча на лекции Джорджо Агамбена в Новой Голландии – как опознавательный знак сходных интересов (Валя: «Я еще подумала, что вот Марина, единственный чувак из танцевальной тусовки, кто пришел»).
Перформанс «Что вообще происходит?» Авторы: Аня Кравченко, Марина Шамова и Валя Луценко. Фото: Эви Пярн
В дальнейших репликах высвечивается и проясняется эта траектория сближения, распознавание, неровное, извилистое взаимное притяжение.
Валя знакомится с Аней на «Пространстве перформативных практик» в 2017 году в Москве, большом, но недолго просуществовавшем проекте, который курировала Дина Хусейн.
Я в тот день говорила о проекте мечты, о танце с философией, через интерсубъективность, и мы как-то друг друга тоже заметили. И потом, когда мы еще с Аней встречались, тоже обсуждали снова эту тему <…> То есть через какие-то короткие встречи, потом уже в СДВИГе, потому уже и с Мариной, и с Дашей – проскакивала все время эта тема, что мы что-то читаем, в одиночестве, и это какая-то сущностная часть нашей практики и вдохновения…
У меня как-то это не проскакивало, я вообще не помню, я помню как я сижу читаю, недавно у нас была встреча с Аней у меня дома, и я как-то импульсивно пишу Ане с предложением сделать ридинг-группу или что-то вроде этого в СДВИГе. И Аня ответила, что они с Валей думают тоже про это и в тот же день, кстати, мы встретились с Валей на Ваське, случайно…
На самом деле в том интервью <…> ты уже тогда, Марина, сказала про ридинг-группы и тогда уже появилось название работы. Ты сказала, что “я типа вообще хочу понять, что вообще происходит!” То есть даже не то чтобы понять, ты просто говорила-говорила, и меня как-то зацепило вот это… намерение… <…> И потом, когда уже возникла идея сделать это не в форме ридинг-группы, а в форме перформанса, это воспоминание осталось.
«Что вообще происходит?» – это пример работы в лабораторном формате: временные рамки и некоторые предзаданные условия внутри перформанса, выработанные коллективно, при каждом исполнении (публичном и нет) становятся пространством создания и проживания опыта нахождения вместе – друг с другом, текстами, объектами, идеями, звуками, движением, чтением. Этих условий немного: временная структура с разделением на три временных блока (длительность каждой части отмеряется таймером), набор тел и объектов (книги, солнечные очки, пальто, бумага, скотч, маркеры, микрофон), способы взаимодействия.
Перформанс «Что вообще происходит?» Авторы: Аня Кравченко, Марина Шамова и Валя Луценко. Фото: Эви Пярн
Последние особенно изменчивы и являются частью продолжающегося исследования – тоже в лабораторном формате, но скрытом от зрителя: после показов и репетиций (как правило, и те и другие фиксируются на камеру / смартфон) происходит обсуждение (иногда ведется его «стенограмма»), вносятся и обсуждаются «предложения».
…мы предлагаем способ с чем-то быть, быть в каких-то задачах – друг для друга. Это хороший наверное формат, потому что мы друг друга не знаем, и мы не знаем как работать. <…> Вот это схватывание, с которым в какой-то момент мы все согласны, вносится как предложение или изменение. Мы ведь что-то другое сегодня не схватили, а схватили сегодня именно это.
Несмотря на то, что за видимой зрителю частью работы стоит скрытый длительный процесс, о котором нам ничего неизвестно, он угадывается в работе; по крайней мере, это усилие по попытке понять, что же, вообще, происходит, – важная драматургия зрительского взгляда в этой, в сущности, детективной истории, потому и интересной, что она обречена на провал. Это, конечно, не нарративная работа, – ее процесс: совмещение философии и танца, чтения и движения; буквализирующее выражение материально-дискурсивные практики[240]снимает противопоставление между одной формой познания (рациональной) и другой (телесной).
То, что я вижу в этой работе, – три сосредоточенные места сборки внимания, распределяющие его в пространстве перформанса между друг другом, объектами, текстами, внутрь собственных тел и вовне их, создание хрупких, часто кратковременных связей между прочитанными кусочками текстов, ускользающими и впитанными смыслами; чуткость. И неизбежную фрагментарность всего угаданного мной, неизбежность ошибок и искажения в процессе слежения за чужим познанием. Максимальное приближение к пониманию/ощущению чужой чуждости. Или три: стратегии чтения и понимания, способа мышления, процесса вхождения текста в тело, тела, пробующие тексты. Или три варианта преодоления разделения на субъект и объект в процессе познания / производства знания.
Создание новых способов быть вместе, принципов коллективной работы, сообщества и самоорганизации, – темы, обсуждение которых активно велось на протяжении всех 2010-х, и продолжается сейчас, – странным образом упускало из виду уровень субъектности, сосредотачиваясь на межсубъектных отношениях. Но, как кажется, построение иных сообществ невозможно без становления иными, а оба эти уровня должны анализироваться вместе. Схемы субъективации, предлагаемые проектами, которые я описываю, уже закладывают в себя представление о субъекте как точке сборки, субъекте как результате пересечений, субъекте как коллективном проекте. Отвергая политику идентичности, они предлагают другие принципы солидаризации: чужой+чужой[241] (в терминологии Йожи Столет), ситуативная солидарность[242] (Донна Харауэй), номадизм[243] (Рози Брайдотти).
Если в нулевые и до середины 2010-х главным вопросом политически заряженного искусства был «как нам выстроить отношения с другими?» (властью, поколениями, «меньшинствами»: мигрантами, ЛГБТИК+, женщинами и т. д.), то сейчас в этом поле главным вопросом стал «как НАМ стать другими?» (киборгами, не-антропоцентричными, номадами, квирами, пост-женщинами, текучими субъектами и т. д.), – и каждая из частных постановок этих вопросов дает нам в итоге самый главный: «как быть самим становлением?»
Это и есть горизонт утопии, вполне при этом реализуемой и рационально понимаемой, утопии как необходимости: если мы не переизобретем себя, разве сможем мы переизобрести мир? Если не придумать сначала, каким может быть этот новый мир, как приблизить его?
Эта микрополитика является тем не менее радикальной: уровень ответственности, предполагаемый ею, невероятно высок и может ощущаться как бремя, если не помнить о том, что эта ответственность распределена между всеми – не только людьми, не только объектами, идеями и текстами, но между длинными и запутанными связями между нами. Как пишет Аннмари Мол, мы не делаем выбор, но являемся его частью, делаемся вместе с этим выбором: «Мы не управляем осуществляемыми там-вовне реальностями, а вовлечены в них. Следовательно, нет никаких независимых акторов, которые бы находились вне реальности и могли выбирать или не выбирать ее»[244]. Именно это и повышает удельный вес этики в этом проекте, фактически этика становится политикой и наоборот. Политическое мыслится в категориях заботы, общего блага, блага конкретного другого, находящегося рядом, возможности быть собой, управлять своим движением, распознавать вшитые в тела структуры управления – и менять их.
Так, отвечая на вопрос о политическом горизонте их работы, Аня, Марина и Валя говорят о перформативном и политическом как синонимах (Марина: «Перформативное как то, что приводит к изменениям, так же как и политическое»), политике (внутри) тела (Аня: «Горизонт политического – внутри человека, каждого, конкретного. Тихое действие, не открытое, не провокационное. У меня соединение с политическим было таким, интимным, всегда. Мне интересно как мое тело хореографируемо и кем»), этике (Валя: «Сам факт моего существования для меня является политическим жестом. Вот сейчас в условиях кризиса понятно, что сам факт выживания в виде художницы, с таким образом жизни, с такими установками это какое-то политическое действие. Маячить таким ходячим лозунгом: а я вот так живу, я вот так продолжаю жить. Вторая тема – это тот этикет, которым мы коллективные проблемы решаем, как мы разговариваем, слушаем, уважаем время друг друга. Нигде такой бережности, кроме как в танцевальном сообществе, нет»).
Одновременно это объясняет, на очередном витке размышления о границах искусства и жизни, зыбкость этих границ. Искусство, занятое вопросом становления, не может быть отделено от политики и этики, с одной стороны, и от повседневности, с другой. Оно является только частью процесса, в который включается активи