— Вряд ли стоит объяснять колоссальную значимость этого открытия, — подчеркнул генерал Карпентер. — Задумайтесь, что может значить для исхода войны шанс послать армию назад во времени на неделю, месяц или год. Мы могли бы выиграть войну еще до ее начала. Мы могли бы защитить нашу Мечту… поэзию и красоту, утонченную американскую культуру… от варварства, не подвергая ее опасностям.
Присутствующие попытались осмыслить задачу победы в битве еще до ее начала.
— Ситуацию осложняет тот факт, что мужчины и женщины из палаты «Т» не в своем уме. Они, возможно, понимают, на чем основаны их способности, а может, и нет. В любом случае общаться с экспертами, которые бы низвели чудо до методики, они не в состоянии. Ключ предстоит найти нам. Они не помощники.
Закаленные и отточенные специалисты неуверенно переглядывались.
— Нам нужны эксперты, — продолжил генерал Карпентер. Штабисты расслабились. Они снова нащупали твердую почву. — Нам потребуются нейромеханик, кибернетик, психиатр, анатом, археолог и первоклассный историк. Они войдут в этот бедлам и не покинут его, пока не справятся с заданием. Они должны овладеть секретом путешествий во времени.
Первую пятерку экспертов без труда отыскали в других армейских подразделениях. Вся Америка стала огромным ящиком для закаленных и отточенных инструментов-специалистов. Однако первоклассного историка обнаружить не удавалось, пока на помощь армии не пришла Федеральная пенитенциарная служба и не отпустила доктора Брэдли Скрима из лагеря, где он отбывал двадцать лет каторжных работ. Доктор Скрим был язва и циник. Он занимал пост декана философско-исторического факультета Западного университета, пока не распустил язык насчет Американской Мечты. За это его приговорили к двадцати годам каторги.
Скрим все еще ершился, но перспектива поучаствовать в разгадке тайны палаты «Т» заинтриговала его.
— Я же не эксперт, — бросил он. — В окутанной мраком нации экспертов я, вероятно, последний стрекочу, словно кузнечик в муравейнике.
Карпентер щелкнул тумблером интеркома.
— Энтомолога мне! — приказал он.
— Не утруждайте себя, — сказал Скрим. — Я объясню. Вы — муравьиная куча. Работаете, совершенствуетесь, специализируетесь. Ради чего?
— Ради Американской Мечты, — энергично отвечал Карпентер. — Мы сражаемся для защиты поэзии, культуры и образования, во имя Лучшего в Жизни.
— Вы сражаетесь, чтобы защитить меня, — сказал Скрим. — Я тоже посвятил этому свою жизнь. И что вы со мной сделали? В кутузку упекли.
— Вас признали виновным в пособничестве врагу и симпатиях вражеской идеологии, — сказал Карпентер.
— Меня обвинили в том, что я верю в Американскую Мечту, — ответил Скрим. — Иными словами, в том, что у меня своя голова на плечах.
Таким же ершистым Скрим остался в палате «Т». Он просидел там сутки, отведал три вкусных блюда, прочитал рапорты, швырнул их на пол и стал вопить, чтоб его выпустили.
— Свое дело для каждого, и каждый для своего дела, — сказал ему полковник Диммок. — Вы не выйдете отсюда, пока не овладеете тайной путешествий во времени.
— Нет здесь такой тайны, как вам надо, — сказал Скрим.
— Они перемещаются во времени?
— И да и нет.
— Ответ должен быть однозначным. Да или нет. Вы уходите от…
— Послушай, — устало перебил его Скрим. — Ты по какому делу спец?
— Психотерапия.
— Тогда как ты, блин, вообще можешь понять, о чем я говорю? Это ж философская концепция. Уверяю, нет тут никакой тайны, полезной в военном деле. Нет тайны, полезной для группового применения. Это секрет чисто индивидуальный.
— Я не понимаю.
— Я и не ожидал, что поймешь. Отведи меня к Карпентеру.
Скрима доставили в кабинет Карпентера. Он зловеще усмехнулся генералу и огляделся — рыжеволосый, тощий от голодухи дьявол.
— Мне потребуется десять минут, — сказал Скрим. — Можешь на это время оторваться от своего ящика с инструментами?
Карпентер кивнул.
— Слушай внимательно. Я дам тебе все ключи к чему-то столь масштабному, странному и новому, что потребуется вся твоя соображалка, чтобы осмыслить его.
Карпентер выжидал.
— Натан Райли отправляется назад во времени в начало двадцатого века. Там он живет жизнью самой смелой мечты. Он крупный игрок, друг Алмаза Джима Брэди и прочих. Он зашибает деньги на ставках, потому что заранее знает исход событий. Он ставит на победу Эйзенхауэра на президентских выборах и выигрывает. Он выигрывает, поставив на то, что титулованный боксер Марчиано побьет другого титулованного боксера, Ла Старцу. Он удачно инвестирует в автомобильную компанию Генри Форда. Вот они, ключи. Они тебе о чем-нибудь говорят?
— Без помощи социолога — нет, — ответил Карпентер и потянулся к интеркому.
— Не переживай, я объясню. Попробуем другие ключи. Скажем, вот Лейла Мэйчен, которая сбегает в Римскую империю и живет там жизнью своей мечты как роковая женщина. Все мужики у ее ног: Юлий Цезарь, Брут, весь Двадцатый легион, мужчина по имени Бен Гур. Видишь ошибку?
— Нет.
— Вдобавок она курит сигареты.
— И что? — произнес Карпентер после паузы.
— Я продолжаю, — сказал Скрим. — Джордж сбегает в Англию девятнадцатого века. Он там член парламента и друг Глэдстона, Каннинга, Дизраэли. Последний катает его на своем «Роллс-Ройсе». Ты в курсе, что такое «Роллс-Ройс»?
— Нет.
— Это такая модель автомобиля была. Ты еще не понял?
— Нет.
Скрим встал и начал в нетерпении мерить шагами кабинет.
— Карпентер, это открытие более значимо, нежели телепортация или путешествие во времени. Это спасение рода человеческого, и я не преувеличиваю. Две дюжины контуженых в палате «Т» вбомбило термоядерным взрывом в нечто настолько масштабное… неудивительно, что твои специалисты и эксперты не в состоянии его понять.
— Скрим, да что же может быть значимей путешествий во времени?!
— Карпентер, слушай сюда. Эйзенхауэр не баллотировался в президенты вплоть до середины двадцатого века. Натан Райли не мог быть другом Алмазу Джиму Брэди и одновременно ставить на победу Эйзенхауэра в предвыборной гонке… потому что Брэди умер за четверть столетия до того, как Айк стал президентом. Марчиано побил Ла Старцу спустя пятьдесят лет после основания Генри Фордом автомобильного бизнеса. Путешествие Натана Райли во времени пестрит подобными анахронизмами.
Карпентер озадаченно глядел на него.
— Лейла Мэйчен не могла взять в любовники Бен Гура. Бен Гура в Риме никогда не было. Его вообще никогда не существовало. Он персонаж романа. Она не могла курить. Тогда у них не было табака. Видишь? Новые анахронизмы. Дизраэли не мог бы прокатить Джорджа Хэнмера на «Роллс-Ройсе», потому что автомобиль изобрели спустя много лет после смерти Дизраэли.
— Ты что несешь? — воскликнул Карпентер. — Хочешь сказать, они всё выдумали?
— Нет. Не забывай, им не нужен сон. Они не принимают пищу. Они не лгут. Они действительно отправляются в прошлое. Там едят и там спят.
— Но ты ведь заявил, что их рассказы не выдерживают критики. Что они полны анахронизмов.
— Потому что они перемещаются в прошлое, каким себе его представляют. У Натана Райли своя картина Америки начала двадцатого века. Она ошибочна и полна анахронизмов, потому что он не ученый; однако для него реальна. Он может там жить. И остальные в своих.
Карпентер вытаращился на него.
— Концепция с трудом поддается осмыслению. Они открыли, как превращать мечту в реальность. Они узнали, как перемещаться в реальность, созданную их воображением. Они могут остаться там и жить, вероятно, вовеки. Господи, Карпентер, вот она, ваша Американская Мечта. Чудо, бессмертие, творение по образу и подобию Божьему, власть ума над материей… Его необходимо исследовать. Его нужно изучить. Его надо даровать миру.
— А ты это можешь, Скрим?
— Нет. Я историк. Я не творческая натура, это выходит за пределы моих возможностей. Вам нужен поэт… человек, понимающий, как воплощать мечты. От воплощения мечты на бумаге или холсте недолог путь до овеществления мечты в реальности.
— Поэт? Ты серьезно?
— Конечно серьезно. Ты не знаешь, кто такие поэты? Вы нам пять лет талдычили, что война ведется во имя защиты поэтов.
— Скрим, ну не вредничай. Я…
— Отправь в палату «Т» поэта. Он узнает, как они это делают. Только он способен. Поэт и сам в какой-то мере уже владеет этим искусством. Когда поймет, то научит ваших психологов и анатомов. А они смогут научить нас. Но поэт — единственный мыслимый интерпретатор, связующее звено между контужеными и твоими экспертами.
— Скрим, я думаю, ты прав.
— Тогда не тяни, Карпентер. Твои пациенты возвращаются в наш мир все реже и реже. Необходимо выведать секрет, прежде чем они исчезнут навсегда. Пошли в палату «Т» поэта.
Карпентер щелкнул тумблером интеркома.
— Поэта мне! — приказал он.
Он ждал, ждал… ждал… пока Америка лихорадочно перебирала свои двести девяносто миллионов закаленных и отточенных экспертных инструментов, призванных защитить Американскую Мечту о красоте, поэзии и Лучшем в Жизни. Он ждал, пока ему разыщут поэта, и не понимал, отчего так тянут, почему поиск не дает результатов, не понимал, почему Брэдли Скрим покатывается со смеху над этим заключительным, воистину роковым исчезновением.
Адам без Евы
Крэйн знал, что тут должен быть берег моря. Об этом ему говорили как инстинкт, так и нечто большее: обрывки знания, липшие к его разгоряченному лихорадкой, истерзанному мозгу; звезды, все еще видимые по ночам в редких облачных прорехах; компас, чей дрожащий перст продолжал указывать на север. Вот это самое странное, подумал Крэйн. Вопреки разгулу хаоса Земля сохранила ориентацию полюсов.
Берега больше не было; моря тоже не было. Лишь блеклая полоска бывшей скалы тянулась к северу и югу на неисчислимые мили. Полоска серого пепла. Серый пепел и зола окружали его повсюду; серый пепел протянулся впереди, насколько хватало глаз. Мелкий, словно сквозь сито просеянный, пепел вздымался до колен, вихрился при каждом движении и мешал дышать. Под безумными порывами ветра зола скучивалась в плотные облака. Когда — часто — лили дожди, огарки обращались в вязкий ил.