— Я тебе в самый последний раз поясняю, — мрачно проговорил Крэйн, — что пламя ракетного выхлопа обо всем позаботится. Окутает любые просочившиеся частицы и уничтожит их. А теперь выметайся. Мне работать нужно.
Он подтолкнул Холмайера к выходу. Тот протестующе возопил и взмахнул руками.
— Я тебе не позволю! — повторял Холмайер снова и снова. — Я найду способ тебя остановить. Я тебе не дам…
Работа? Нет, безудержная интоксикация, обретаемая в трудах над кораблем. Корабль был утонченно прекрасен, как любое совершенное творение. Как сверкающие доспехи, сбалансированная рапира или пара подобранных пистолетов. Вытирая руки после завершающих штрихов, Крэйн не испытывал страха перед неудачей и смертью.
Ракета, готовая пронзить небеса, покоилась в своей колыбели. Пятьдесят футов стали слагали ее изящный стан, головки болтов сверкали, точно драгоценные камни. Тридцать футов займет топливо, предназначенное к сочетанию с катализатором. Большую часть переднего отсека — пружинный гамак, который, по плану Крэйна, должен был смягчить начальные перегрузки. Нос ракеты состоял из цельного естественного кварца и смотрел в небо, словно глаз циклопа.
Крэйн подумал, что корабль не переживет полета. Вернется на Землю в громовом и пламенном вихре, разобьется о ее поверхность, ибо методики безопасного возврата ракет пока не существует. Но оно того стоит. Одного величественного полета ему хватит. Одной дерзновенной вылазки в неведомое…
Запирая дверь мастерской, Крэйн услышал крик Холмайера от коттеджа через поле. В предвечернем сумраке он увидел, как яростно машет ему коллега. Торопясь к дому среди острых стеблей, он глубоко вдыхал холодный воздух и преисполнялся благодарности за то, что жив.
— Эвелин звонит, — сказал Холмайер.
Крэйн уставился на него. Холмайер вел себя как-то странно и ответного взгляда избегал.
— Что ты задумал? — спросил Крэйн. — Я думал, мы договорились, что она не станет звонить… не попытается добраться до меня прежде, чем ракета будет готова к старту? Это ты ее надоумил? Ты надеешься остановить меня таким образом?
Холмайер проронил:
— Нет.
И взялся увлеченно изучать индиговый горизонт.
Крэйн прошел к себе в кабинет и поднял трубку.
— А теперь послушай, дорогая, — сказал он без предисловий, — нет сейчас никакого смысла тревожиться, я тебе говорю. Я все распланировал очень тщательно. Незадолго до крушения я выброшусь на парашюте и спланирую на землю счастливо и легко, как пушинка. Я тебя очень люблю. Увидимся в среду, перед запуском. Так долго ждать…
— Пока, любимый, — сказал ясный голос Эвелин. — Ты за этим меня вызвал?
— Вызвал тебя?!
Коричневая туша отделилась от каминного коврика и привстала на сильных лапах. Умбрик, немецкий дог Крэйнов, принюхался к воздуху, скосил ухо и жалобно заскулил.
— Ты сказала, я тебя вызвал? — вскричал Крэйн.
Из пасти Умбрика вдруг донесся рык. Одним прыжком достигнув Крэйна, он заглянул в лицо хозяину и принялся стонать и рычать одновременно.
— Умолкни, чудовище! — воскликнул Крэйн и отпихнул Умбрика ногой.
— Дай Умбрику от меня пинка, — рассмеялась Эвелин. — Да, дорогой, кто-то позвонил и сказал, что ты хочешь со мной поговорить.
— А, э-э… Да, хорошо, милая, я тебе еще позвоню.
Крэйн повесил трубку, с подозрением приглядываясь к неуверенным движениям Умбрика. Через окна сочился слабый мерцающий оранжевый свет позднего вечера, плясали тени. Умбрик вгляделся в этот свет, снова принюхался и опять зарычал. Крэйн вдруг сообразил и подскочил к окну.
По ту сторону полей вознеслась к небу слитная огненная масса, пожирая стремительно рушащиеся стены ангара. Очерченные на фоне пламени тенями, кинулись врассыпную полдюжины человек.
— О боже! — возопил Крэйн.
Он вылетел из коттеджика и кинулся к ангару в сопровождении тыкавшегося под ноги Умбрика. На бегу он заметил, что грациозный нос звездолета все еще кажется холодным и нетронутым в жарком пламени. О, если бы только поспеть туда прежде, чем огонь размягчит металл и займется заклепками…
Подбежали рабочие, грязные и запыхавшиеся. Крэйн воззрился на них в ярости, смешанной с изумлением.
— Холмайер! — крикнул он. — Холмайер!
Холмайер протолкался к нему через толпу. Глаза его горели диким торжеством.
— Жаль, очень жаль, Стивен, — проговорил он. — Скверно вышло.
— Ах ты свинья! — заорал Крэйн. — Ты, трусливый старый подонок!
Он сгреб Холмайера за отвороты халата и один раз встряхнул. Потом отшвырнул и заторопился к ангару.
Холмайер что-то прокричал, и в следующее мгновение в Крэйна врезалось чье-то тело: ударило по щиколоткам и повалило наземь. Он тут же вскочил, сжав кулаки. Подлетел Умбрик и зарычал, заглушая рев пожара. Крэйн ударил нападавшего в лицо и увидел, как тот пошатнулся, на миг отключившись. Яростным пинком отправил на землю последнего из пытавшихся ему помешать, пригнулся и влетел в ангар.
Поначалу пламя показалось ему даже холодным, но, достигнув трапа и начав подъем к люку, он ощутил ожоги и завопил в агонии. Умбрик выл у подножия. Крэйн понял, что пес не сумеет увернуться от выхлопа, развернулся и поволок дога за собой на корабль.
Запирая люк, он корчился от боли, но сохранил сознание на срок, едва достаточный, чтобы устроиться в пружинном гамаке. Ведомый одними инстинктами, он потянулся к панели управления. Хотя нет, не только инстинктами: еще отчаянным нежеланием жертвовать прекрасную ракету пламени. Он потерпит неудачу? Пускай. Но он по крайней мере попытается.
Он щелкнул переключателями. Корабль содрогнулся и взревел. Опустилась тьма.
Как долго он валялся без сознания? Трудно сказать. Крэйн очнулся от ощущения, что к его лицу и телу прижимается источник холода; в ушах звучали перепуганные вопли. Подняв глаза, он увидел Умбрика, запутавшегося в ремнях и пружинных креплениях гамака. Первым импульсом Крэйна было рассмеяться, потом он вдруг понял. Он смотрел вверх! Он смотрел на гамак вверх.
Он лежал, свернувшись калачиком, на кварцевом носу звездолета. Корабль взлетел высоко — вероятно, почти до предела Роша, где переставало действовать притяжение Земли, но затем, в отсутствие пилота за штурвалом, полета не продолжил и начал заваливаться назад, к Земле. Крэйн глянул наружу через кристалл, и у него захватило дух.
Под ним висел земной шар, размером втрое больше Луны. И это… больше не был его земной шар. Его поглотило пламя, кое-где испещренное темными точками туч. На самом севере, у полюса, виднелся еще тонкий белый мазок, но под взглядом Крэйна и он вдруг налился размытыми оттенками красного, алого и багряного. Холмайер оказался прав.
Он лежал, застыв в неподвижности, на носу корабля в течение нескольких часов спуска. Пламя постепенно опадало, не оставляя после себя ничего, кроме плотного савана тьмы вокруг всей Земли. Крэйн был скован ужасом, бессильный понять… представить себе, как миллиард человек спалило и разнесло с пеплом, как прекрасная зеленая планета обгорела до головешки. Семья, дом, друзья, все, что было ему некогда дорого и близко… исчезли. Об Эвелин он не осмеливался и подумать.
Свист воздуха снаружи пробудил в нем какие-то инстинкты. Остатки рационального мышления подсказывали, что лучше грянуться о Землю вместе с кораблем, забыться в разрушении и громе, но инстинкты — жажда жизни — подгоняли встать. Он вскарабкался в кладовую и приготовился к посадке. Парашют, небольшой кислородный баллон и рюкзак с провиантом — всё, что при нем было. Не вполне отдавая себе отчет в своих действиях, он облачился в приготовленную для спуска одежду, пристегнул парашют и открыл люк. Умбрик жалобно заскулил. Крэйн с трудом подхватил тяжелого дога на руки и шагнул в пустоту.
Однако прежде пустота эта не была так засорена, как сейчас. Тогда там было тяжело дышать из-за нехватки воздуха — теперь же оттого, что воздух наполнился сухими комковатыми частицами гари.
Каждый вдох давался ему с трудом, как если бы в легкие попадало измельченное стекло… или зола… или прах…
Фрагменты воспоминаний рассыпались. Внезапно Крэйн снова очутился в настоящем — под плотным черным одеялом, которое мягко давило на него сверху и мешало дышать. Он заворочался в слепой панике, но тут же расслабился. Это уже случалось с ним раньше. Он давно потерял счет случаям, когда вынужден был откапываться из-под слоя пепла. Когда это произошло впервые? Недели назад, или дни, или месяцы? Крэйн стал пробиваться наружу дюйм за дюймом, разгребая руками наваленную ветром кучу золы. Наконец он опять выбрался на свет. Ветер утих. Нужно было ползти дальше, к морю.
Яркие картины воспоминаний потускнели перед зрелищем мрачной равнины, уходившей вдаль. Крэйн презрительно фыркнул. Он слишком часто предавался воспоминаниям и слишком многое запомнил. Он питал слабую надежду, что, если постараться как следует, получится изменить какой-либо эпизод прошлого, совсем незначительный, но этого может хватить, чтобы и весь случившийся с ним мир сделался недействителен. Он полагал, что было бы проще, вспомни и пожелай этого все вместе… э, не осталось ведь никаких вместе. Я единственный, подумал он. Я последний хранитель памяти о Земле. Я последнее живое существо на Земле.
Он пополз. Локти, колено, локти, колено… Потом рядом с ним возник Холмайер и начал передразнивать, возиться в золе, с фырканьем разбрасывать ее, словно довольный жизнью морской лев.
— Но почему нам к морю нужно? — спросил у него Крэйн. Холмайер дунул на пепел.
— У нее спроси, — сказал он, указав на кого-то рядом с Крэйном, напротив.
Там оказалась Эвелин. Она ползла сосредоточенно, серьезно, подражая каждому движению Крэйна.
— Это из-за нашего дома, — проговорила она. — Помнишь его, любимый? Высоко на скале. Мы собирались жить там до конца наших дней, дышать озоном и нырять по утрам. Когда ты улетел, я была там. Теперь ты возвращаешься в свой дом на берегу моря. Твой прекрасный полет окончен, дорогой мой, и ты возвращаешься ко мне. Мы станем жить там вместе, только мы двое, как Адам и Ева…