А я весь такой в модном, навороченном камуфляже. И сразу видно по харе — не местный.
Барышню я не вижу. Мало того, что я благородный как слон, так я еще и слепошарый как крот. Особенно ночью. После контузии. Ну ты, сержант, помнишь, да?
Значит тут голос:
— Ой, а у вас водка есть?
И черт меня за язык дернул ответить:
— Есть! — а ведь знаю, чем это все закончиться может… Знаю, но не помню. Бывает такое.
— Ой, а угостите дам водкой… — голос из кустов акации. «Акация» — это не только самоходка.[47] Это еще и растение такое. Красивое… Как самоходка… Впрочем, отвлекся. Я, значит, в кусты ныряю, Смотрю… О! Да их тут много! «Вот же мужики обрадуются, когда я им девок на десерт приведу!» — мелькает олигофреническая мысль. Тут я включаю обаяние — хотя смысл? Все равно не видно ни зги:
— Девочки, а пойдемте к нам на базу!
— А нас тут много… — нежный шепот из кустов.
— Сколь? — напрягаюсь я.
— Две…
— Фигня. Нас — десять! — гордо отвечаю я, и дамы радостно соглашаются.
Потом мы идем. Я обеих веду под руки по буеракам каким-то. Херню какую-то на уши вешаю. Ну, все как положено.
Приходим.
Девкам говорю:
— Погодьте! Сейчас будет вам десять мужиков!
Захожу в дом. Включаю свет. Мужики в разнообразных позах храпят, убитые зеленым змием.
— Отряд, подъем! — ору я. — Командир вам баб привел!
В ответ в меня летит сапог, раздается мат и снова храп…
Так… Подвели меня робятки… Придется за десятерых отдуваться… Хотя?
Бужу Захара, то есть Раббита, — тот еще блядун. Поэтому и позывной был: «Кролик». Ладно, ладно. Понимаю. Что не был, а есть. Заодно и ротный, то бишь отрядный, медик. Да какой из тебя медик, прости Господи? Так, мелкое недоразумение в штатном расписании. Рок-н-ролл в армейском, то есть в туристическом, штатном расписании.
— Кролик! Крол, просыпайся! Я баб привел! — говорю я ему.
— Красивые? — бормочет он сквозь сон, не открывая глаз.
— Не видел еще!
— Разглядишь — буди! — и дальше спать.
Козел, как и все мужики.
— А вот хрен! — мстительно отвечаю я и выхожу во двор.
А на улице — холодно. Куда девок-то девать? Они задрогли насквозь.
Да, кстати сказать, готовили мы на костре, прямо во дворе. Ну, я к костровищу девок и повел. И такой весь мачо — давай очаг разводить. Дровишки, береста… А береста была на пнях, с коих мы ее сдирали. На них и сидели. Вот давай я эту бересту сдирать, а одна из девок вдруг схватила топор и с криком:
— ЩА Я ТЕБЕ ПОМОГУ!! — как уебала по пню, но промазала. Мимо планеты, правда, не промахнулась. Это любому сложно.
От крика того загавкали собаки в соседних дворах. Мужики мои же — не проснулись. Крепкие парни. Ну, развожу костер, девок разглядел — красивые! Даже котелок поставил — типа я вам, бабы, сейчас грог сварю. Ага. Грог… Чаю заварю да водки наплескаю — вот и весь грог. И чего-то вдруг палец заболел. Мизинец на правой руке. Тупая такая боль, будто ударился обо что-то. Ну, ударился и ударился. Какая херня? Лучше девок поразглядывать, выбирая. Одна такая побольше и говорливая. Другая такая покрасивше, но молчаливая. Которая говорливая вдруг просит гитару принести. А я ведь мачо! Я ведь — могу! Ну, пошел за гитарой в дом и по пути думаю:
«Так… Которую брать? По уму — надо ту, которая менее красива. От нее процесс лучше. Страшные, они как в последний раз ябутся. А которая из них менее красива? Непонятно еще… С другой стороны, в таких деревнях опасно ебстись. Завтра понабегут родственники с криками: „Это залет, зятек!“ — и чо делать? А до конца вахты еще десять дней… Хм. Дилемма. Бляха, а чо это у меня штаны мокрые?»
Решаю, значит, эту теорему Пифагора, захожу в дом, включаю свет — а как гитару-то искать?
И охреневаю от количества крови на правой руке. Гляжу на ноги — правая штанина из зелено-пятнистой в какую-то бурую превратилась.
Смотрю на пол. А там ровная такая дорожка из крови. И с выключателя капает. Перевожу взгляд на выключатель и…
От я удивился!
Значит, на мизинце правой ладони скальпированная рана. Ну, мясо и кожа с верхней стороны снята и скукожилась в районе ногтя. И кость белая сквозь кровь.
А боли нет.
Ну, я и так-то боль плохо чувствую, а тут еще наркоз…
Бестолковая баба топором мне по пальцу, оказывается, захреначила.
И мысль в башке:
«Надо у Крола бинт попросить. А то если я полезу в его рюкзак — усвинячу все кровищей. Недобро».
То, что я его спальник усвинячил потом — это несчитово.
Трясу Раббита за плечо:
— Эй, дай бинт!
Он, приподняв голову и разлепив один глаз (честно не помню, какой именно):
— Командир, да ты достал уже, иди нахер! НАХЕР, Я СКАЗАЛ!
А я же весь такой добрый, хоть и в звании старшего лейтенанта:
— Ну, нахер так нахер… Ты спи, Кролик, спи.
На самом деле, что я к человеку пристал? Спит же он! Думаю, что у меня где-то носки чистые были. Сейчас замотаю, резинкой перетяну и нормуль! Пошатываясь, иду к своему рюкзаку.
Тут до Кролика чота доходит и он подымает голову. Картина маслом. Командир, окровавленный, как корова после убоя, ходит по избе. Под мышкой у него гитара, и след кровавый стелется. Везде.
— Ох, гребаный же ты насрать!
Минут через пять медик мне делает повязку, все дела, и мы идем к костру. Добрый я и охреневший от такого внезапного расклада Раббит.
А я, дурак дураком, водку у костра оставил. Обе бутылки. Пока меня спасали, девки одну и выжрали. Без закуски. Без запивона. И сидят как ни в чем не бывало. Вот как молока попили.
Но одну оставили. Вежливые.
И тут мы из темноты — я с гитарой и забинтованным пальцем и Кролик с глазами филина.
А потом давай песни петь и водку дальше распивать.
Причем на гитаре играл я, ага.
А потом чета палец стало дергать как-то.
Девка, которая топором бахнула, вдруг озаботилась:
— Ой, это я тебе так?
— Не, это меня в лесу гаубица ранила, — успокаиваю я ее.
И тут я начал трезветь…
Стало больно. А она охает:
— Ой, ой…
— Не сцы, — говорю. — Женщина! Раббит один из лучших врачей нашей Кировской краснознаменной и орденоносной области!
Он аж челюсть на землю уронил. Он же этого не знал. А откуда может знать студент третьего курса факультета «География», что он лучший врач? Ему же до этого никто не говорил.
— А у вас специализация какая? — жадно интересуется девочка.
Крол ответить не успел. Я ляпнул бухим языком:
— Да проктолог он…
Каково же было наше изумление, когда девка радостно спрыгнула с пня и начала снимать штаны:
— Ой. А у меня геморрой после первых родов, вы не могли бы посмотреть? А то я на операцию боюсь ехать, потому как на третьем месяце я!
Раббит на меня так недобро посмотрел и пошел за разноцветным спиртом, потому как водка в этот момент кончилась.
Девки пили как олени на водопое.
А меня чота понесло. Я этой бабе дурной посоветовал спиртовые компрессы делать на больное место.
Суровая беременная женщина, да…
Постепенно светало. Надвигалось второе мая, мы трезвели, бабы не пьянели… наконец, я разглядел, кого я привел в дом.
Годзиллы красивее. Не, которая молчаливая еще ниче, если глаза закрыть. А вот та, которая беременная с топором…
— Ладно, девочки, пора спать, — решился Раббит.
— Ой, мне домой надо, — сказала вдруг беременная. — Иначе меня муж убьет. Я уже три дня дома не ночевала! Мальчики, проводите меня, пожалуйста!
Молчаливую мы отвели в дом и уложили в кролячий спальник.
Беременную с геморроем пошли провожать.
К дому ее пришли уже трезвые.
— Мальчики! А давайте вы в гости зайдете? А то муж у меня такой сердитый. А при вас он будет добрее! А то в прошлый раз он в меня из ружья выстрелил, но промахнулся! А у меня водка есть! Настоящая!
Ой, как мы бежали оттуда…
Деревенская улица. Из-за заборов лают сонные собаки. Солнце встает из-за леса. Птицы чирикают. По улице бегут двое. Один — нормальный, второй руку с белым пальцем в зенит выставил.
Перед тем как войти в дом, мы дожрали фляжку и пошли спать.
Спал я плохо. Руку дергало. Поэтому я спал, вытянув руку вверх.
Орлик потом рассказывал:
— Утром просыпаюсь, смотрю… Блять! Рядом с ней Кролик. А еще рядом с ней командир лежит, с головой в спальник закутался и рука как перископ подводной лодки — туда-сюда, туда-сюда.
Я тоже потом просыпаюсь. Рука болит так, что… И температура.
— Сепсис, — важно говорит довольный «ведущий проктолог». Рядом с ним лежит сонная «молчаливая» крокодилица и время от времени вытирает губы.
— Херня какая, — важно отвечаю я. Самого трясет, блин. Похмелье, наверное. Втачиваю вместо кофею сто грамм спирта «Хамелеон», после чего меня, плавно теряющего сознание, парни тащат в местную больничку.
Шикарная, надо сказать, больничка. Корпуса с переходами, парк… И две медички. Очень, очень красивые, в отличие от вчерашних… (Эпитеты кончились).
И ну давай с меня повязку снимать присохшую. А потом в мясо тыкать палочками какими-то. В живого, между прочим, человека! Очень неприятное чувство, когда тебя за кости трогают.
— А кто это вас так профессионально обработал? — интересуется одна.
Раббит рядом стоит и гордится:
— Я чо, я ж проктолог…
— А я бы не сказала, — меланхолично отвечает другая, которая карточку заполняет.
Обработали они мне рану, уточнив перед этим — а пил ли я?
— Нет! — в один голос взревели мы с Кролом. Стекла в момент запотели, а врачихи поморщились.
— Это его гаубицей! — уточнил наш медик полевой.
Врачихи укоризненно посмотрели на него.
— Да я топор уронил нечаянно… — повинился я.
В рану запихали какую-то резинку. Начали заполнять журнал.
Это был первый и последний случай, когда я разобрал почерк врача.
Записи там были такие:
«Двадцать пятое апреля. Иванов. Москва. Огнестрельная рана живота».