Пойди и помоги… Ему? Тише… тише… Ой, каким же надо быть тихим, чтобы помочь Ему! Каким тихим! Вот как у костра, когда такой покой, будто все совершилось, все совершенно и ничего случайного. Ничего случиться уже не может. Вот, чтобы такой покой был внутри, там, где Он спит. — В сердцевине нас. Но. Он и там и здесь. Он родился. Его можно увидеть глазами. Вот. Он спит в своей колыбельке. И столько любви вокруг него! Звезда склонилась над Ним и смотрит в него. Звезда или Его мать? И мать и звезда. И все вокруг. А Он спит. Но какой мир возник из Его волшебного сна! Какой прекрасный мир! И, кажется, всё, всё вокруг живет так, чтобы не нарушить Его сна. Все и всё. Это озеро со светящейся лилией, лебедь, плывущий около нес.
И снится всем один и тот же голос. Глядит сквозь всех «один и тот же лик». Лунный свет. Луна будто плывет в волнах Музыки. А на Луне — девушка. Сама, как эта Музыка. Мир, как сложившаяся песня. И ангелы, прозрачные ангелы. Они то видимы, то не видимы. Но они здесь. Они хранят Его покой. Он кажется нерушимым, этот покой.
— Нерушимым? Да? Тебе так кажется?
Это сказала девушка с очень печальными глазами. Глаза эти смотрели на Тома и словно читали его мысли. Том вздрогнул. Покой был нарушен. Он был нарушен в ней, и Тому надо было приложить очень большие усилия, чтобы покой не нарушился в нем самом. Он вдруг ясно почувствовал, как тесно всё и все связаны друг с другом. Как будто сквозь всех продета одна и та же тонкая, тонкая нить. И если она где-то затрепещет, то этот трепет пройдет по всем другим, точно все — одно тело. Одно целое. И все отвечают за всех.
— Что с тобой?
— Ничего особенного.
А у самой в глазах большие слезы. «Были слезы больше глаз» — вспомнились ему когда-то слышанные слова.
— Что с тобой?
— Ах, Том, это очень простая история. Была любовь и кончилась. Всё кончается. Вот он, мой избранник.
Рядом с ней на пучке соломы сидел юноша и, опустив голову, спал.
— Ну и пусть поспит. Во сне могут миры твориться.
— Ты что думаешь, всякий сон волшебный? Ну уж нет. Помнишь слова:
Восхищенной и восхищённой.
Сны видящий средь бела дня.
Все спящей видели меня.
Никто меня не видел сонной.
А он — сонный, все время сонный. Он может и проснуться. Все равно будет сонным. И любовь у него сонная. Вот друг у него не сонный. Ему спать некогда. Он без конца развлекается. Девушек меняет, как перчатки. Мой говорит «благодари Бога за то, что я не такой, как он». А мне ни то, ни другое не нужно.
— Но ведь есть третье.
— Где ты его видел?
— Мне не надо его видеть. Оно — во мне.
— В тебе? Ты так любишь Её? Твою Старую Девочку? Любовью, которая не кончается и никогда не засыпает?
— Когда ей засыпать? Она все время разгорается все сильнее и сильнее. Как хороший костер. Это правда.
— Правда? Неужели правда?
Том молчал. Минуту, две. А потом вдруг слова полились сами:
— Правда моя — на далекий горах
Правду мою выдыхает Бах
Ветер колышет веткой лесной.
Правда моя высоко надо мной,
Тихо хранится в звездном ковше.
Правда моя — глубоко в душе.
В тайном пласте засветившихся ран.
Правду мою изливает орган.
Тот, что спускается глубже всех мук,
Тот, со звезды доносящий мне звук.
И вот тут зазвучал орган. Тсс… В тишину спускается орган…
И все исчезло. И сонный юноша и печальная девушка и золотой олень и белый лебедь, плывущий среди водяных лилий, и луна и фея, и даже сам спящий Младенец стал невиден. А виден — Его сон, но какой!
Мир засветился изнутри таким глубоким синим и нежно зеленоватым светом, уводившим в такую тишину, в такой покой! Тому показалось, что сейчас, вот сейчас откроется окно в Вечность.
— Да, ты идешь туда, тебя ведет орган. Слушайся его и иди.
Том не понял, откуда идет голос. Кажется, это говорит Скрипач. Впервые он сам, а не его скрипка.
— Скрипка молчит, когда говорит орган.
— Орган и еще сердце. Кто ты, говорящий из глубины моего сердца?
— Том, ты идешь на дно тишины. И если там на дне тишины ты заметишь незаметного Ангела, окно распахнется.
— Незаметного Ангела?
— Да. Он живет на дне Тишины. Он распахивает окно в Вечность. И оттуда льется музыка. Ты думал, откуда берется музыка? Откуда берется красота? Не из нас же самих. Есть что-то глубже нас и больше нас. Гораздо глубже, гораздо больше. То, что есть всегда. Вечность.
Голос замолк. И орган замолк тоже. Все смолкло, но.
И не надо музыки. Сейчас
Тишина по капле льется в нас.
Может нам часы затем даны,
Чтоб вбирать движенье тишины.
Чтоб из всех осколков и частей
Вдруг собралось там, в душе моей
Целое. И тишиной полна
Поднялась бы Музыки волна.
Вот она — волна Музыки. До чего тихая! То есть, то нет. Музыка, не разрушающая тишины, выплывающая из нее. По капле, как льющаяся вода. Тише. Тише. Еще тише. Но. Здесь кто-то есть. Я чувствую Присутствие. Кто ты? О, кто ты, благодатный?
— Ты заметил меня? Я все время перед вами, но меня не замечают. Всем кажется, что все возникает само собой. И музыка и красота — весь мир берется сам из себя.
— Нет! Нет! я знал всегда, я знаю, что есть кто-то гораздо больший, чем я и что Он близко, так близко! Ближе ко мне, чем я сам к себе. Его-то я и ищу всю жизнь.
— Так слушай:
Тайна жизни, птица ночи,
Крылья чуткие расправь!
Тихий сон, смежи нам очи,
Чтобы сердцу видеть явь.
И тут вдруг тишина обрела мощь. Она стала нарастающим колокольным звоном. Звон этот возникал из глубин и разливался в ширь и ввысь. И возникло такое сиянье!
Тому показалось, что он видит, как творится мир.
Мир просиял. И вот — конец сомненьям,
Восторг мгновенный. Духа торжество.
Сиянье это богоизлученье, —
Вторженье Бога в наше естество.
Глазам господень образ не предстанет.
Он — внутренний, не внешний господин.
Он просиял. В наш мир вошло сиянье.
И — отворилась глубина глубин.
Отворилась! Отворилась! Вот оно — окно в Вечность!
— Ах, Том, глупый, бедный. Том, какая вечность! Это тебе приснилось. Мы ведь остались такими же смертными, как и были. Правда у меня, а не у тебя. Она не хранится в звездном ковше. Она здесь в этом смертном теле. Правда — это я, хоть ты и зовешь меня просто Дуняшей. Я не сплю, не грежу, а дело делаю. А что ты сделал, чтобы добыть бессмертие?
— Я сам ничего не делаю. Я только не мешаю действовать Ему. Я ничего не делал от Себя. Я давал Ему действовать во мне. И чтобы ты ни сказала, Дуняша, я молчу. Бедная Дуняша, если бы ты смогла замолчать! Тише, тише, ну, пожалуйста, тише. Еще тише…
Если мы не затихнем, Он проснется и Ему придется еще раз умереть. Не надо! Не хочу! Я люблю Его! Лучше я за Него умру! Но. тише, тише, пожалуйста, тише.
Январь 2012 г.
Сказка о Ладе
Всё хорошо. Всё очень хорошо»… Как бы не так. Всё. может, и было хорошо, когда звучала скрипка Белого Зайца. Даже если было плохо, — услышу скрипку и. забуду про всё плохое. Точно и нет его. Одно слово — скрипка волшебная. Когда слышишь ее, как-то вдруг стыдно становилось, как будто сам не замечал чего- то самого замечательного. Да, самое замечательное сам не заметишь. А скрипка заиграет и — вот оно. И всё на свете можно вынести. Всё хорошо, если в душе всё в порядке. Эта скрипка как будто и вносила порядок в душу. Но ведь он ее потерял. Да, Заяц потерял свою скрипку. И вот, хочется сказать «все хорошо», а не можется, не выговаривается.
— У меня всегда были очень трудные поручения. Я их выполнял, но мне ведь так помогала эта скрипка. А теперь.
— А теперь ты должен будешь ее найти.
Эго, конечно, сказала Она, Старая Девочка.
— Я знал, что ты это скажешь, но.
— Трудно, Том?
— Очень.
— Но найти-то надо.
Рядом сидел Заяц со склоненными ушами и молчал. Том посмотрел на него и, вздохнувши, спросил:
— Ты не можешь припомнить, где ты ее потерял?
— Если бы я мог это припомнить, я бы ее нашел. Неужели не понятно? — Ну хорошо, а не можешь ли ты припомнить, где ты нашел ее в самый первый раз?
— Ну, Том, какие вопросы ты задаешь! Это же было совершенно волшебно. «Где? Как?» Эго не волшебные вопросы. Нигде. Никак.
— Ну да, нигде, никак. Он ничего не знает. И никто не знает. Даже Помпончик? Помпончик, ты оказался тут, но. без своей песенки. Ну спой, пожалуйста: «А я что-то знаю»… Слушай, почему ты поешь без слов и не улыбаешься? А. плачешь? Ты плачешь?!
— Да, Том, плачу. Ты что думаешь, самый веселый и стойкий человек не может заплакать? Может. Все могут.
— Да, может быть. Но почему ты плачешь?
— Том, я увидел прозрачного.
— Кого? Кого?
— Прозрачного ангела. Он всегда был здесь, оказывается, но его не замечали. Сквозь него смотрели. А тут вдруг я его заметил. Как будто лунный луч на него упал, и вдруг такое мягкое сияние полилось и.
— Что и?
— И я услышал слова: «Мы потеряли всё на свете. Судьба обрушилась на нас».
— На кого «на нас»?
— Не знаю. Но со всех шуршащих веток стали доноситься эти слова. Мне сделалось так грустно, что я не мог не заплакать и никак остановиться не могу. А потом еще другие слова стали доноситься: «Не сбросить тяжкого креста. День полон муки ежечасной».
И вдруг этот прозрачный ангел подлетел ко мне и сказал: «У этих слов есть продолжение. Если ты его услышишь, то, может, и высохнут слёзы». Сказал и отлетел. А я так захотел услышать это продолжение! Но вот не слышу.
— Том, луна уже побелела. Сейчас будет рассвет. Ты увидишь и озеро, и Дюймовочку, и белого лебедя. Ты спроси у них, не знают ли они продолжения. Я только знаю, что оно есть. Я ведь все-таки что-то знаю. Ну вот, а что именно, это ты у них узнай.