Тощий дополз почти до границы невидимой части «Ведьминого студня». Ноги у него уже не работали, утратили чувствительность: кость, мышцы, одежда и обувь начали превращаться в однородную массу. Сталкеры называли это состояние «теплый ластик». Скорее всего, Тощий влез в берцах не только в прозрачное скопление «студня», но и прямо в голубое. Когда пошел назад и почуял, что ступни его не держат, опустился наземь и пополз, отталкиваясь коленями, помогая себе ладонями, а значит, быстро убивая и то, и другое.
Теперь он мог двигаться только одним способом: опираясь на локти. Локти еще не стали «ластиком». Пока. Тощий опирался на локти, подтягивал всё остальное, а драгоценный контейнер толкал вперед лбом.
Живот, наверное, уже начал превращаться в неживое, а то, что ниже живота, – в первую очередь. Оттого Тощего мучила нестерпимая боль, и он выл, не переставая.
Даже если бы мы были сейчас на большой земле, врачи не спасли бы его. «Резину» можно ампутировать, если отхватить руку, ногу, что там еще – чуть выше пораженного места. На моей памяти один обрубок выжил после трех ампутаций. Но у Тощего пришлось бы ампутировать половину тела.
– Командир, можно… что-то сделать? – спросил Толстый.
Я покачал головой.
– Разве только смерть ему подарить легкую и быструю вместо долгой и мучительной.
– Сколько ему еще?
– Не знаю. С такой порцией… двадцать минут. Сорок, если повезет.
Толстый вскинул автомат… опустил. Еще раз прицелился… и опять опустил. Нормальный человек. Трудно ему просто так взять и пристрелить другого человека, тем более, не врага, а своего же товарища.
Тогда я поднял оружие. Господи, ни разу я такого не делал… Господи, прости меня. Господи, я должен!
Из-за спины у меня рявкнул Калашник. Пули ударили Тощему в голову, он уткнулся лицом в бетон и умер.
И тут Нина закричала, спрятав лицо в ладонях…
Я не знал, что с ней теперь делать. Зато Терех знал, а стрелял именно он. Терех подскочил к Нине и дал ей пощечину. А потом развернул ее лицом к мертвецу, к прекрасному голубому острову, к немеркнущему сиянию и заорал:
– Не отворачиваться! Не закрывать глаз! Смотрите! Смотрите на чудеса Зоны! Смотрите на смерть! Вы – будущий ученый. Для вас это всего лишь новый опыт. Новый опыт, Нина, а не сопли и нюни. Человек умер, вселенная осталась. Мы просто ее частица, в отличие от других частиц способная наблюдать себя и окружающий мир. Смотрите! Ну!
Она послушалась. Не знаю, почему. Возможно, просто испугалась. А возможно… была в словах Тереха какая-то холодная злая сила. И Нина предпочла подчиниться ей. Она посмотрела на труп Тощего, на фумаролу, безразлично к жизни и смерти фонтанировавшую красивым желе. Она не стала отворачиваться.
– Что видите?
– Н-новый… опыт…
– Зачем он нам нужен?
– Ч-чтобы… не п-повторять прошлых ошибок…
– Ерунда! Я пристрелил Тощего, чтобы вы не повторяли прошлых ошибок. Тим знает Зону, а вы не знаете. А потому не смеете мешать ему или осуждать его. Я убил человека, чтобы вы поняли, – его смерть вовсе не прихоть проводника. Это неизбежность. От нее никуда не денешься. А опыт нам нужен для другого. Слушайте и запоминайте…
Туннель московского метро. Тьма. Два островка света – ужасающий в своем совершенстве «Ведьмин студень» и наш «котел». Холодно. Мы находимся глубоко в Зоне, то есть там, где для людей места нет. Смерть прошла рядом с нами. Тревога ворочается в душе. Нет здесь покоя, мало здесь надежды.
И в этом мраке звучат слова Тереха:
– Опыт для нас – единственная драгоценность. Людям дарована изысканная роскошь познания. Мы можем познавать мир, мы можем менять его, пользуясь плодами нашего опыта. Всё остальное в нас ничего не значит. Мы просто мясо и кости. Мы просто клетки, молекулы, атомы. Мы умираем, но от нас остается опыт, который мы можем передать грядущим поколениям. Только это имеет смысл. А потому – смотрите! Смотрите, вы, исследователь, лучшее из того, чем может стать человек! Смотрите! Вбирайте в себя опыт.
Покоряясь магии его голоса, девушка неотрывно смотрела на смерть и ее совершенную в своей красоте причину. Ужас вышел из нее. Истерика утихла.
Пора.
– Толстый, свернуть «котел света». Всем! Двигаемся к «Проспекту Вернадского» тем же порядком, минус Тощий.
Я иду вперед, чтобы занять место ведущего в цепи, прохожу мимо Толстого и слышу, как он бормочет:
– Знания-знания… Мне бы дочери – квартирку приличную…
И знаете что, ребята? Нет у меня аргументов против Толстого.
На станции я объявил привал на четверть часа и выжрал еще две термосные крышки кофе у Степана.
Нам предстояло выйти на поверхность, пройти по проспекту, одноименному со станцией, и добраться до вестибюля соседней станции – «Университет».
После привала нам выпал подъем по самой поганой рукотворной «аномалии», какую только можно себе представить. «Проспект Вернадского» – точно такое же чудо «мелкого залегания», как и «Юго-Западная». Плод беспощадной строительной дешевизны времен Никиты Сергеевича Хрущева. Эстетика общественной бани… И тут ровно так же не полагалось штатных эскалаторов. А гранитную лестницу – прикиньте, нет-нет, вы прикиньте – лестницу из долбаного гранита разбили так, что мы перли наверх, как альпинисты на вершину Эльбруса.
Чем ее так? По виду – так будто по ней вели артиллерийский огонь. Загнали пушку на платформу и держали оборону от тех, кто лез на станцию сверху. Но такого быть не может. Сейчас не Великая Отечественная, когда артиллерию ставили повсюду и везде. Регулярная армия с Зоной не воюет. Спецподразделения с Зоной не воюют. Бандосы, сталкеры и группы вроде нашей безоткатки с собой не таскают за ненадобностью.
А значит, били из гранатометов, били много, не боясь осколочных рикошетов, а вернее, боясь их меньше, чем того, кто спускался вниз. И еще лупили из крупнокалиберного пулемета, лупили густо, мы то и дело натыкались на исковерканные «чушки» пуль, легко раскалывавших гранит.
Нина дважды срывалась и разбила себе колено в кровь. Степану помогали подниматься Терех и Толстый. Я выбрался первым и нашел тут же, в вестибюле, обгрызенную руку и нижнюю челюсть, вырванную с жилами из черепа.
Все турникеты, кроме одного, выворочены с корнем, изрешечены пулями, изувечены осколками. Один – просто искривлен, словно титан из древнегреческого мифа пробовал на нем силу своей руки, да и погнул железяку маленько.
Еще там валялось нечто… я эту буетень описать не берусь. Жуть наводит, а не пойми что. Даже не знаю – от живого оно часть или от неживого. Жгут длиной метра в полтора, покрытый чем-то слегка поблескивающим. Толщиной… ну… раза в три больше пятирублевой монеты. Как-то так. С одного конца ровненько так закругляется, а с другого, вроде, оторвано. Осколком? Пулей? И там, где оторвано, малость натекло… нет, не крови. Оранжевой густой полупрозрачной жидкости вроде плавленого янтаря. Жидкий янтарин какой-то. И торчат из этого жгута попеременно то острые шипы, то присоски, то удлиненные лопасти – вроде перьев, но тверденькие… О, все-таки я описа́л это. Понятно вам, парни, что за фиговина? Ну да, и мне непонятно.
Зато Тереху – понятно. Подлетел, глаза по серебряному рублю времен Российской империи.
– Как хорошо, что вы это нашли! А? Чудесно! – и затаскивает пинцетом в коллекторскую сумку, где уже поселилась голова «красавки».
Восторг! Торжество! Наука идет вперед семимильными шагами.
Самое время спросить:
– А что это за… – слова всё нецензурные на языке вертятся, и ни одно из них не подходит к разговору с Терехом, – в общем, что за экспонат?
– Самое страшное из всего виденного мной в ту первую ходку на московскую Зону. Наш проводник назвал это «волновиком». Попытаюсь объяснить, хотя наблюдал явление не более десяти секунд. Потом сознание выключилось.
От слов Тереха веяло ужасом. Он видел, как на группу двигалось нечто подобное волану для бадминтона, вид с внутренней стороны. Только размера оно было такого, что перекрыло бы здесь треть пролета под лестничной аркой. Двигалось очень быстро. Из сердцевины выдвинулись два длинных «уса», эти «усы» рвали людей. Самое поганое, что с его появлением все получили нестерпимую головную боль, и чем ближе подбирался к группе «волан», тем сильнее она становилась. В глазах плыло розовое, тошнота подкатывала, а остановить чудовище ничем не могли. Ни из автоматов, ни из подствольников, ни из дробовиков. Впрочем, при такой боли у стрелков и метиться-то как следует не получалось. После того как Тереха привели в сознание, он узнал: тварь так и не убили. Она безнаказанно раскромсала троих, два тела уволокла с собой, третьим почему-то побрезговала… Детекторы посдыхали. Да вся электроника, какая у кого была, – посдыхала.
И вот теперь для науки ну такое достижение – облучить, препарировать и проскипидарить конец «уса» аналогичной особи! Она, наука эта, аж содрогнется от наслаждения. Ну, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы на потехи не больно тратилось…
С северной части платформы подземный коридор выводил прямо в большой торговый центр. И выбираться там из метро – хуже не придумаешь. Москва давно освоена бандитами, и нет для них лучше места для засады, чем лестница, ведущая из метро наверх. А тут еще на нее нахлобучен стеклянно-каменный ларец, где полным-полно выгородок, закутков, офисочков… Иными словами, где можно спрятать целую команду стрелков.
Мы поднимались, целясь из автоматов, Степан держал наготове гранату в руке. Но если бы наверху нас ждала пара мародеров и у каждого по одной Ф-1, в просторечии зовомой «лимонкой», всей нашей экспедиции кранты настали бы прямо здесь, не отходя от кассы.
По возвращении из рейда сообщить: дерьмо маршрут, ничего в нем особенно безопасного нет.
Глава 9«Железное мыло»
У самого выхода из центра нас поджидал джип, который… ну… слово «разрушенный» тут не подходит. Скорее, «порванный» и «разгрызенный». Сиденья пострадали больше всего. Очевидно, их обманчивая мягкость внушила зве́рикам Зоны ассоциации с чем-то теплым и живым. Джип въехал на тротуар, чуть не врезался в стену торгового центра, и его увечья выглядели справедливым наказанием за нарушение правил дорожного движения.