1
Сразу за стоянкой начинался старый городской сквер. Даже днем он навевал безрадостные ассоциации своими потрескавшимися асфальтовыми дорожками, разросшимися и потерявшими форму кустами, выцветшими старыми рекламными щитами и следами наглядной агитации, оставшейся еще со времен СССР. Но тоскливее всего становилось от вида древних аттракционов, которые могли бы вспомнить, как на них, заглатывая огромными кусками подтаявшее двадцати копеечное мороженое, катались сбегавшие с уроков пионеры. От серпасто-молоткастых, с облупившейся краской, оград, от будок, где когда-то сидели кассиры, а нынче ночевали бомжи, от плакатов в металлических рамках, извещавших об унылых городских событиях – концерте неизвестного питерского арфиста, вечере поэзии в общественно-культурном центре или выставке молодых областных художников.
Сейчас всю заброшенность старого сквера, всё его одиночество, скрывала тьма. Но она же, утаив от глаз буйную неухоженную растительность, изгнав последние цвета и краски, лишила его каких-либо признаков жизни. Теперь сквер более всего напоминал мертвеца, и даже редкие фонари с коническими плафонами, – вроде тех, что часто попадались на курортах советских времен, – вдоль длинной, терявшейся в мрачной и влажной черноте, центральной аллеи, не спасали его. Их свет был слишком монотонен и тускл. Он был похож на мелодию из трех нот…
…Пам-па-пам… Пам-па-пам…
…одинаково и усыпляющую, и тревожащую.
Она прошла под аркой с надписью: «Городской Сквер «Весёлый лучик».
Сколько раз она проходила тут раньше, держа в своей руке доверчивую и слабую ладошку сына? Пять, Десять? Но ни разу до этого в названии сквера ей не слышалось столько сарказма. Изгиб арки напоминал печальный смайлик, надпись – произносимые им слова.
Грустная тень – сложила она антонимическую фразу. – Это я. Веселый лучик умер. Теперь только грустная тень идет по твоей аллее.
2
До дома, о котором она ничего не помнила, оставалась лишь пара километров. Большая часть пути проходила по скверу среди клёнов и дубов, тонувших в сырой черноте ночи. Среди кустов акации и барбариса, схваченных раствором из тьмы и зелени и выглядевших непреступной оградой. По вспученному асфальту, из трещин которого пробивалась упрямая трава.
Судя по шелесту листвы над головой дождь то прекращался, то припускал с новой силой. Или это был не дождь, а порывистый ветер? Раскачивая ветви, он осыпал Екатерину холодной моросью и затихал, боясь быть замеченным.
В памяти всплыл образ светловолосого мужчины в красном поло. Он улыбнулся ей так, будто они были знакомы. Улыбка была из тех, которыми улыбаются близким друзьям. Многозначительная и будто говорящая, – мы с тобой знаем нечто, неизвестное остальным. От нее оставалось послевкусие, похожее на то, что остается после хорошего вина.
Катя хотела вспомнить что-либо еще, связанное с этим человеком. Но как только она напрягала память, концентрировалась, сознание ожидаемого разваливалось на сотни лиц, уши закладывало от нарастающего гула голосов, будто она оказалась в банкетном зале, переполненном самовлюбленными эгоистами, и каждый из них пытается, громко, но монотонно жаловаться соседям на свою тяжелую жизнь, консьержку в доме, непутевых детей, не обращая внимания на встречные жалобы с другой стороны.
Может когда я, наконец, попаду в дурку, – подумала она, – это назовут синдромом Ниловой? Сбудется детская мечта, – стать известной и популярной. И все мужики, прыщавые юноши и мальчики, будут восхищаться мной, и желать меня?
– Бред, я никогда этого не хотела, – произнесла она, обходя по бордюру особенно большую лужу, – Хотя…
Так же она никогда не могла подумать раньше, что у неё будут какие-то друзья помимо мужа.
– У меня не оставалось иного выбора после его измены, так ведь? – она не замечала, что разговаривает сама с собой.
Глаза смотрели на покрытый трещинами асфальт, но ноги сами выбирали маршрут. Ее сознание не участвовало в этом процессе. Оно пребывало совсем в другом месте. В прошлом. Оно кралось по комнате, прислушиваясь к скрипам, доносящимся из-за приоткрытых дверей спальни. И сколько бы оно не приближалось к ним, щель между створками оставалась вне поля зрения. Будто это все было на зацикленном видео, – два шага, она вытягивает голову и вновь оказывается возле мебельной стенки, на полке которой справа от телевизора, она должна взять маникюрные ножницы, постаравшись не сдвинуть тонкостенную хрустальную вазу и заново начать свое движение, делая маленькие робкие шаги. Шаги ничтожества, шаги выставленной на посмешище дуры, которой предстоит увидеть голую задницу своего мужа, нависшую над женской головой в рыжем парике.
– Не думаю, что я была способна спокойно общаться с мужем после этого. Уверена, без скандалов не обошлось. Бедный Максим. Надеюсь, у меня хватило сил оградить его от них и не дать втянуть в конфликт. Конечно, я так и поступила. В очередной раз наступила на горло самой себе с тем, чтобы защитить ранимую психику ребенка. Мне к этому не привыкать. Твою ж мать, насколько было бы проще, если бы я сумела в ответ на измену просто завести любовника! Проще и справедливей. Надо было поступить с этим козлом так же, как он поступил со мной. Унизить его связью на стороне. Причём такой чтобы об этом узнали все, чтобы узнал весь город, чтобы все показывали бы на него пальцем и называли рогоносцем. Только я не сделала этого. Просто потому, что не способна на измену. Ведь внутри, в душе, я все равно расценивала бы любую связь как измену. Пусть теперь не мужу, а сыну. Большее, что я бы могла себе позволить – это не значительный флирт на дружеской вечеринке?
Она удивилась, сорвавшемуся с языка такому старомодному слову. Замерев на полушаге, Катя прикоснулась к волосам, и принялась накручивать локоны на указательный палец.
– Надо же, – вечеринка, – она положила толстую прядь в рот и прикусила ее. – В этом, вероятно, я – вся. Пати, корпоративы, тусы, кухонные попойки – вот, как сейчас, все это называется.
Она жевала собственные волосы, даже не замечая того, что делает. Они были горькими на вкус и пахли жирной сырой землей, грязью, перегноем.
– По клубам я не ходила, корпоративы – всегда казались мне унылым зрелищем, к тому же вредным для карьеры и просто стабильной работы.
Она знала, что есть пары, которые после измены одного из партнеров, находят силы остаться вместе. Но она не была способна спокойно принять измену и продолжить жить с человеком, который…
…трахал эту суку на нашей кровати…
…лгал ей.
Именно так она говорила себе – страшен не сам поступок, от него у него ничего не отвалилось, не отсохло…
…к глубокому моему сожалению…
…, страшнее ложь, которая сопровождала бы их на протяжении всей оставшейся совместной жизни. Страшнее – потеря доверия. Она уже не сможет ни доверять, ни довериться ему. Ни за что и никогда.
Так как поступила она после пережитой измены?
Катя была уверена, в том, что между ней и мужем так и не было никакого разговора. Она просто отдалилась от него, замкнулась и посвятила себя сыну. Именно так поступают глупые трусливые курицы.
Она ненавидела себя за то, что оказалась одной из них.
Александр в свою очередь, после собственных измен мог начать ревновать ее. Или делать вид что ревнует. Вероятно, так и было. Похоже, теперь это вполне в его духе – нагадить самому и обвинить другого. К тому же всем известно кто громче других кричит: «Держи вора».
Как всё-таки меняются люди.
Она вспомнила, каким он казался ей милым в первые месяцы их знакомства. Каким он был ласковым и щедрым на нежные слова. Куда все это ушло? Неужели Александр где-то в глубине души был таким и раньше, но она просто не замечала этого. Или же его испортили деньги и успешная карьера? Или (при этой мысли слезинка застыла в уголке ее глаза) она сама испортила его.
Потеряв счет времени и совершенно не ощущая его ход за разбором открывшихся ей воспоминаний, смакуя их, как дегустатор смакует шампанское восемнадцатого века, она незаметно добрела до центра сквера.
Аллея перед ней внезапно расширилась, деревья и кусты расступились, и она уткнулась в огромного надувного клоуна.
Фигура метра три ростом стояла с разведенными по сторонам руками. Между ними привязанный к толстым пальцам раскачивался слабо натянутый плакат «Добро пожаловать!» Неестественно широкая улыбка демонстрировала всем неровную сетку нарисованных зубов.
На синем клоунском цилиндре сидела нахохлившаяся серо-черная ворона. Отведя в сторону голову, она разглядывала Екатерину блестящим красным глазом.
Разве у ворон бывают такие глаза? Ей доводилось видеть красные глаза у некоторых пингвинов в передачах по каналу National Geographic, в фильмах ужасов у подопытных крыс альбиносов, но никогда не встречала их у обычных городских ворон.
– Кыш, – Катя взмахнула рукой, но птица даже не шелохнулась.
Не издав ни звука и не моргнув, она продолжала следить за женщиной пристальным немигающим взглядом. Не обращающая внимание на дождь, все такая же неподвижная и жуткая.
На память пришли фильмы про зомби и стих Эдгара По.
Вещий, – я вскричал, – зачем он прибыл, птица или демон
Искусителем ли послан, бурей пригнан ли сюда?
Я не пал, хоть полн уныний! В этой заклятой пустыне,
Здесь, где правит ужас ныне, отвечай, молю, когда
В Галааде мир найду я? Обрету бальзам когда?
Ворон: «Больше никогда!»[8]
Она неуверенно обошла клоуна, стараясь не упускать птицу из вида, издав короткий нечленораздельный возглас (Бля!), когда та резко дернула головой, и, задрав клюв, последовала взглядом за Катей. Теперь ворона выглядела напряженной, – как хищник, изготовившийся к смертельному прыжку на спину ничего не подозревающей жертве. Казалось, еще немного, одно неверное движение человека, и она сорвется и накинется на него, как птицы из фильма Хичкока. Спикирует сверху и начнёт бить своим огромным мощным клювом, выдирая волосы и отщипывая куски плоти с головы, лица и плеч.
Екатерину охватил безотчетный ужас, и она спряталась под ветвями куста с крупными красными ягодами и плоскими листьями. Низкая ограда доходила ей только до колена, и в случае реальной опасности перешагнув через нее, Катя могла укрыться среди острых колючек и жестких листьев, где, как ей казалось, ворона не сможет ее достать. Сердце гулко и лихорадочно стучало. Стало нестерпимо жарко. Кому-то этот страх перед обычной птицей мог бы показаться ненормальным, но только не ей.
Не здесь и не сейчас.
После зомби-школьниц, ожившей цветочной скульптуры и полупрозрачных карликов, разговаривающих прямо внутри ее головы и читающих ее мысли, ворона-людоедка могла показаться просто безобидной шуткой.
Птица громко и надтреснуто каркнула. Раздалось хлопанье крыльев. Покружив над клоуном, ворона улетела вглубь парка аттракционов, исчезнув среди таких же, как она серо-черных ночных теней.
В центре площади, напротив неработающего фонтана, как пришелец из прошлого со своей полукруглой жестяной крышей, стояла деревянная будка, внутри которой когда-то сидел кассир. У окошка висел белый лист бумаги, слишком яркий для этого серого залитого водой мира. Вероятно, размокшее расписание работы аттракционов или другое объявление.
Парк не отличался богатством аттракционов. Их было всего четыре. Детская карусель с металлическими оленями и лошадями, у которых из голов торчали ручки, «Ромашка», «Ветерок». И, конечно, было здесь старое, со скрипящим механизмом, с раскачивающимися даже от легкого порыва ветра кабинками, но все еще работающее «колесо обозрения».
Когда Максиму было четыре, он называл его «колесо оборзения». Она вспомнила, как они вдвоем сидели в одной из кабинок. Первое время мальчишка не отпускал рук от подлокотников, вцепившись в них и стараясь не смотреть по сторонам. Ему было страшно, и Катя старалась отвлечь его от уходящей вниз земли, от людей, превращавшихся в миниатюрных солдатиков, разговорами и нарочито громкими восторженными возгласами по поводу окружающей их красоты. Постепенно по мере подъема его страх проходил. А когда они достигли верхней точки, он уже вместе с ней вращал колесо в центре кабинки и восхищенно кричал, заметив крышу родного дома.
Озираясь, она выбралась из-под колючих ветвей.
Листом, висевшим на кассе, оказалось не объявление от администрации парка, как она думала раньше. Это был выполненный яркими фломастерами детский рисунок.
По зеленой траве между двух камней шли две фигуры – большая, в оранжевом платье с белыми цветами и надписью «Мама» надо головой, и маленькая, в синей футболке, красных шортах, подписанная «Я». Буква «Я» была написана в зеркальном отражении и выглядела латинской буквой «R».
Большое желтое солнце улыбалось и походило на перекормленный щекастый смайлик.
Внизу у самого края листа была, и подпись автора синим фломастером – Максим Нилов. Буквы «И» были зеркально перевернуты так же, как и буква «Я».
– Не может быть, – прошептала Катя и, протянув руку, прикоснулась к рисунку.
Бумага, на которой он был выполнен, оказалась совершенно сухой, несмотря на сырость и нескончаемый дождь. Даже с учетом того, что по плотности она приближалась к ватману ей давно надлежало раскиснуть, а рисунку потечь и превратиться в радужные разводы и кляксы.
Катя сорвала приклеенный на скотч листок.
– Максим, – она провела пальцем по нарисованному мальчику.
Под ее мокрым пальцем лицо ребенка растеклось.
– Нет, нет, – глаза застлали слезы, ей не хотелось потерять сына еще и здесь, на рисунке. – Останься со мной. Прошу. Я все изменю, и мы сможем начать все заново в лучшем мире.
Но рисунок продолжал таять. Линии теряли формы и расплывались. Лица ребенка и матери превратились в бесформенные пятна, трава – в зеленый океан.
Растеклась и густая черная штриховка того, что она раньше ошибочно приняла за камни. Сквозь черные разводы проступили антропоморфные контуры. Штриховка была лишь уловкой, чтобы скрыть тех, кто был нарисован в этом месте раньше. В то время как остальной рисунок растекся и потерял форму, эти двое ее лишь обрели. Два огромных монстра обступали мать и сына. Распахнув пасти, они скалили острые иглы зубов, ощерившись, словно вампиры или оборотни. Их руки тянули мальчика и женщину в разные стороны. На лице женщины появилось выражение ужаса. Лицо мальчика расплылось. Его словно скрыла кровавая маска.
Мир покачнулся. Трясущиеся пальцы разжались, и рисунок медленно спланировал в лужу у ее ног. По поверхности темной воды, поплыло бордовое пятно.
В него капнули красной краски.
– О, нет, только не снова! – закричала Катя. – Пусть все останется как прежде.
Однако мир уже изменился.
И без того однообразные и тусклые цвета ночи ушли. Вокруг осталось только красное и черное.
3
Нескончаемое перешептывание дождя и листьев прекращается. Все окутывает влажная тишина, в которой стук собственного сердца кажется стуком бабы, забивающей бетонные сваи. Он далек и глух. В нем ощущается мощь. Воздух вибрирует вместе с его биением.
Темная капля, блестящая багровым глянцем, падает на руку, сжимающую бумажный листок с окончательно расплывшимся рисунком, и сбегает поперек кисти, оставляя за собой засыхающую дорожку с синеватым оттенком.
Детская карусель дергается, будто воскресающий мертвец. Скрепят ржавые шестеренки. От отвратительного скрежета ноют зубы. Лошади с ручками, торчащими из голов, и олени с животами проткнутыми упорами для ног, кружатся в биомеханическом сиртаки. Гирлянды из лампочек на осях «колеса обозрения» вспыхивают всевозможными оттенками красного, – розовым, охряным, фиолетовым – и их отсветы пляшут в лужах и на глянцево-металлических телах застывших на карусели животных.
Из громкоговорителей на столбах раздается треск, за которым следует странная каркающая речь…
…кичул йиылесев крап… воноиц-эк-ар-та крап шан в сьтав-ола-жоп орб-од…
…сменившаяся безумной заикающейся музыкой полной шелестящих и скользящих звуков.
Она огибает детскую карусель и оказывается напротив «колеса обозрения». Кабинки медленно поднимаются с одной стороны и опускаются с другой. Вход на аттракцион перегораживает покосившаяся калитка. Не запертый замок висит на одной из поперечин рядом с металлической табличкой с изображением знака «Стоп» и надписью «Проход закрыт». Ниже мелким курсивом дописано «Не использовать во время дождя и грозы».
Музыка замолкает, проскрежетав последним аккордом. Какое-то время из динамиков доносится лишь негромкое шипение, а затем над парком аттракционов, раздается искаженный металлический голос.
– Что же пришло время дать несколько комментариев по поводу данного случая. А случай, сразу скажу, хоть на первый взгляд и выглядит вполне тривиальным, но оказывается не так уж и прост при детальном рассмотрении. И если бы не некоторые странные моменты я бы вовсе не обратил на него внимание. В первые дни я даже всерьез подумывал избавиться от этого пациента и передать его двум интернам, пришедшим к нам этим летом. Но чем больше я погружался в историю его болезни и, конечно, в историю его жизни, тем больше во мне росла убежденность, что тут не все так просто, как показалось на первый взгляд. Некоторые из этих странностей до сих пор ставят меня в тупик.
Ближайший динамик висит на оси колеса обозрения и похож на излучатель таинственной энергии из какого-нибудь фантастического фильма. Или на монстра из картины Мунка «Крик», чей беззубый рот распахнут в беззвучном вопле.
– Начать надо с того, что после первой серии тестов у больного не было обнаружено на сколько бы то ни было серьезной адикции к центральному объекту его паранойяльных фантазий. Та, что была, вполне могла быть объяснена его общей инфантильностью и некоторой задержкой в эмоциональном и сексуальном развитии. О серьезной фиксации речь, казалось, не шла. Я сразу отверг ее. Хотя теперь я уже сомневаюсь в своем первоначальном предположении и понимаю, что несколько поспешил с окончательными выводами. До сих пор не могу понять, в чем причина эритропсии больного.
Что это? Радиопередача для студентов медицинского колледжа? Или радиоспектакль?
– …эритропсия. И это очень интересно. Поскольку, как правило, она имеет в своей основе физиологические причины. Например, она часто наблюдается при удалении хрусталика, или от долгой фиксации глаз на ярком источнике ультрафиолета, у наркоманов в результате расширения зрачка. Но в данном случае она определенно имеет психологическую основу. Ее причина лежит не в физиологии, а в психике пациента. Какая детская травма могла привести к такому результату. Мне кажется, я уже начинаю многое понимать. Знаете, мне даже несколько жаль эту больную израненную душу…
Монолог слишком затянулся. В жизни так не бывает. Любой человек устает после пары предложений, после десятка ему необходимо остановиться чтобы провести ревизию сказанного на соответствие мысленному представлению того, что же он хотел сказать. А этот шпарит как по писаному.
– Органических наущений не выявлено, а значит, ее причина располагается исключительно в глубинах бессознательного, в темных подвалах, где скрывается его болезненное бледное суперэго. Все мои попытки найти причину и купировать ее не привели ни к чему. Даже реверсивный гипноз не пролил свет на проблему и не позволил выявить травмы, скрытые в детстве больного, лежащие в основе его теперешних проблем.
Шуршащий звук. Похоже, говорящий перекладывает и просматривает тезисы своего выступления. Скрип двери. Откуда-то из параллельной вселенной доносится женский голос. Слов не разобрать.
– Да, пусть заходит, – произносит врач.
4
За «чертовым колесом» аллея опять сужается и парк аттракционов заканчивается. Прощальные багровые отсветы гирлянд мерцают в лужах. Снова стало возможным различить тёмное красноватое небо за черными силуэтами деревьев.
Впереди у изгороди стоит фотокабинка. Шторка отдернута, на экране фотостойки, сменяя друг друга, мелькают рекламные фотографии довольных и веселых людей. Увидев эти, сделанные в павильоне и отретушированные в редакторе, фотографии, любой человек должен был отринуть все сомнения и непременно сделать мгновенную фотографию на долгую память.
Надо сказать, что фотографии действительно получались неплохими. Хотя в век инстаграма, когда у тебя в телефоне даже фронтальная камера обладает вспышкой и снимает не многим хуже, подобные услуги уже кажутся анахронизмом.
Она вспомнила, что раньше рядом с фотокабинкой на пластиковом стуле сидела пожилая женщина и по просьбе клиентов выдавала им всевозможные аксессуары – остроконечные колпаки, накладные усы, маскарадные очки. И, несмотря на то что Катя не была в восторге, полагая, что смогла бы найти деньгам лучшее применение, Максим, конечно, уговорил ее сфотографироваться.
Для себя он выбрал выглядевшие как настоящие игрушечные пистолеты, а ей предложил одеть пластиковую корону. Объяснил он это так:
– Все девочки мечтают быть принцессами, а мальчики их рыцарями.
– Почему же ты выбрал пистолеты? – спросила она.
– Задача рыцарей – защищать принцесс. Но мечами их уже не защитить. Это в доисторические времена были драконы, им головы отрубишь и все. – Он вздохнул. – Теперь вместо драконов сатанисты их просто так не убить.
Тогда она засмеялась.
Теперь лишь горько улыбается.
5
Раньше центральная аллея городского сквера заканчивалась загадочным монументом «Эра Космоса». Нечто с острыми краями вырастало на поверхности сферического объекта и раскидывало вокруг себя ежастые шарики спутников. От скульптуры центральная аллея разделялась на два отростка, – один из которых неспешно, парой лестниц с широкими ступенями, поднимался к выходу на проспект Батова, а другой через мост перекидывался на образованный широким речным изгибом остров, где заканчивался мраморной беседкой.
Сейчас остров затоплен. Под воду ушли и скамейки, и велосипедная дорожка. Фонари с желтыми плафонами в кроваво-красных подтеках выглядят цветами из преисподней. Благодаря им темная вода в реке приобретает кровавый оттенок. Стволы и ветви деревьев, обломки мебели, коробки плавают по поверхности, как игрушки в ванной малолетнего демона-великана.
Памятник изменился тоже. Вместо эры космоса на постаменте стоит человек. В красноватой темноте сложно разобрать не то что лицо, но даже фигуру. И пока она не подходит вплотную к монументу, она не догадывается, что это скульптура ребенка.
Бронзовый мальчик одного возраста с ее сыном. Одет, судя по всему, в длинные шорты и футболку. В одной руке он сжимает странный плоский предмет, показавшийся ей похожим на…
…нет, конечно, это не то, что мне кажется. Откуда у ребенка может быть холодное оружие. Вероятно, это игрушка…
…нож, а другую держит во рту. Было видно, что ребенок плачет и кусает запястье, чтобы не разрыдаться еще сильнее. Скульптор смог не только запечатлеть слезу, застывшую у него на щеке, ему удалось изобразить гримасу непередаваемого горя, застывшую маской на лице малыша.
На гранитных плитах, облицовывавших пьедестал, закреплена изогнутая, потемневшая от времени и кровавого дождя, бронзовая пластинка. Она подходит поближе, чтобы прочитать написанное на ней, но чуть не спотыкается о воткнутую в землю лопату.
У основания постамента там, где в прошлой жизни находилась клумба, теперь возвышается холмик из мокрой глины. Две лопаты торчат по его краям, вонзенные до черенков в мягкую рыхлую землю. Холмик оказывается торопливо засыпанной могилой. Рабочие бросили работу, оставив могилу невысокой и неровной, землю не утрамбованной.
Прислоненные к пьедесталу пластмассовые венки с однообразными багровыми цветами мокнут поодаль. «Покойся с миром», написано на одной из лент, черной змеей, обвивающей далекие от натуралистичности красноватые ветви. «Любимому сыну» – на другой, свободно свисающей между огромных охряных в темных подтеках цветов.
Косой ржавый отсвет ближайшего фонаря, укрытого в паутине ветвей обнажившихся деревьев, попадает на пластинку.
– Максим Нилов, – читает она первую строчку и, вскрикнув, отступает на шаг.
Годов рождения и смерти нет. Вместо них написано:
Я словно б мертв, но миру в утешенье
Я тысячами душ живу в сердцах
Всех любящих, и, значит, я не прах,
И смертное меня не тронет тленье
– Нет! Этого не может быть!
Она опускается на колени и принимается руками раскидывать по сторонам холмик мокрой глины.
– Не может. Это все вранье. Вы лжете! Вы все лжете!
На какое-то время Катя теряет рассудок и чувство времени. Руки сами опускаются в жирную чавкающую грязь, черпают ее и откидывают, как можно дальше. В себя ее приводит острая боль, – мелкий кусок песчаника впился глубоко под ноготь, – и она вспоминает про лопаты.
С инструментом дело идет гораздо быстрее. Несколько взмахов и стальное полотно утыкается в крышку гроба.
– Макс! – лишь слегка расчистив ее, она принимается рвать обивку. – Если ты там, я спасу тебя! Отзовись!
Она приникает ухом к обнажившемуся дереву гроба и прислушивается, но собственное дыхание и бешенный отдающийся в висках галоп сердца перекрывают все остальные звуки.
Боль под содранным ногтем на безымянном пальце из пульсирующей, превращается тупую и ноющую.
Лишь на долю секунды в сознании мелькает сомнение, а есть ли хоть кто-то в этом гробу? И если есть, то с чего она решила, что там именно ее ребенок? В два прошлых раза, когда Тиховодск погружался в подобный кровавый хаос, все происходившее с ней оказывалось чем-то вроде галлюцинации и в определенный момент просто исчезало. Если все это лишь плод ее воображения, то причин раскапывать этот гроб не было никаких. Однако голос разума прозвучал крайне тихо и моментально утонул в водовороте эмоций – страхе, панике и надежде.
В действительности она не видит разницы между городом, заливаемым кровавым ливнем, со всеми его монстрами и тем Тиховодском, на набережной которого она очнулась. И тот и другой для нее одинаково реальны.
И одинаково нереальны.
Она вновь хватает лопату и колотит ей по крышке.
– Макс, – от первого удара черенок, дернувшись в руке, чуть не выворачивает запястье.
– Я, – от второго ноют связки и слабеет хватка пальцев, но клинок лопаты выбивает кусок древесины.
Женщина улыбается. Если бы в этот момент, она видела себя со стороны, то пережила бы острый укол ужаса – в багровых и кровавых отсветах, на блестящем от дождя лице улыбка выходит кривой и зловещей. Она походит одновременно, как на обезумевшего реаниматора из старого фильма, вознамерившегося извлечь из могилы возлюбленную, так и на Николсона в роли Джека Торранса, разбивающего топором дверь, за которой спрятались Деннни и Венди.
– Спасу… – одновременно со следующим ударом раздается громкий треск.
Черенок трескается и полотно, пробив крышку, застревает в длинной узкой трещине. Она пинает по ней, вложив в удар весь свой вес. И хотя весит она явно недостаточно, чтобы оставить воображаемому насильнику подобным ударом хотя бы синяк, в крышке появляется огромная дыра. Ее нога чуть не проваливается внутрь. Она машет руками, пытаясь удержать равновесие. Куски мокрой земли гулко стучат по гробу.
Катя вглядывается в разлом, подается вперед и понимает, что вся ее решительность стремительно улетучивается, вместе с желанием знать, кто лежит в гробу. Заглядывать внутрь жутко и страшно. Да, и зачем ей это надо? В этом нет никакого смысла. В глубине души она догадывается, что обнаружит лишь очередную лживую ловушку из прошлого.
Дрожащей рукой она достает смартфон и включает камеру. Холодный резкий свет вспышки затрясся между краями неглубокой могильной ямы. Она делает шаг, наклоняется.
И в этот момент из дыры выплескивается маслянистая кроваво-черная жидкость.
– Черт! – она отпрыгивает назад, оступается на краю ямы и падает на спину.
Свет вспышки устремляется вверх. В него попадает скульптура мальчика.
Тот больше не плачет.
У него вообще нет лица. Ни глаз, ни рта. Ничего. Совершенно гладкая металлическая поверхность. Рука, в которой он сжимает нож (теперь у нее нет ни малейших сомнений в том, чем на самом деле является этот странный предмет, и, к ее ужасу, он совсем не игрушечный), отведена назад.
Он приготовился к удару.
И это не мальчик. За общим видом, формой ребенка, незримо скрывается нечто иное. Жуткое и отвратительное. Весь облик, поза отлитого в бронзе существа сочатся злом и ненавистью.
Катя визжит. Сидя на пятой точке, отталкиваясь ногами от сочащейся черной водой жижи и перебирая руками, пятится от памятника, не в силах отвести от него взгляд.
Ей кажется, что скульптура двигается.
Подобно устройству с тугой механической заводкой. Медленно и незаметно сгибаются бронзовые колени, поднимается рука с ножом.
Внезапно раздается мощный удар, от которого земля вздрагивает, уйдя из-под руки. Ее локоть подгибается, и она падает на спину. Вслед за ударом следует громкий треск. Крышка гроба, разломленная на две половины, взлетает в воздух.
Из заполнившей яму венозно-кровавой воды вырываются руки, упираются в края ямы, напрягая огромные трицепсы, и вслед за ними показывается голова. Слипшиеся в черных сгустках волосы, сверкающие пустыми белками глаза.
Когда человек встает в полный рост, она узнает его не сразу, но, когда узнает, у нее не остается сомнений – это тот самый мужчина, которого она видела в торговом центре в день, когда потерялся Максим. Высокий, так загадочно улыбнувшийся, будто их связывало нечто большее, чем мимолетное столкновение плечами в очереди к кассе.
Из одежды на нем только «боксерки». Красно-черные разводы и подтеки по всему телу. Живот улыбается жутким окровавленным разрезом. Кусок кожи, жира и мышц оттянутый вниз выглядит задорно высунутым языком. Если бы в аду создали свой «Rolling Stones» заменив Мика Джагера на Чарльза Мэнсона, символ группы мог бы выглядеть именно так. Хотя и назывались бы они уже «Killing Stones».
Кишки, проглядывавшие из разреза, не вываливаются только благодаря тому, что мужчина, по всей видимости, до самой смерти находился в хорошей физической форме – мышцы упруги, а сама рана недостаточно широка.
Он хрипит и из его рта вываливается комок грязи.
– За… – произносит он, сиплым низким голосом, – …что.
– Прошу, не трогай меня, – Катя находит в себе силы подняться на ноги и отступает, готовая бежать, мчаться куда глядят глаза, при малейшей попытке человека податься в ее сторону.
Но тот стоит, не делая ни шага, и она успокаивается.
– Он, – мужчина показывает на свой улыбающийся живот, – сделал это со мной…
– Я не понимаю, – она медленно отступает назад. – Я не понимаю, о чем вы.
– Любимая, – говорит он.
Это первое, отчетливо выговоренное им слово, всколыхнуло ее сознание, как сосуд, наполненный мутной водой. По поверхности идёт волна, усиливающаяся с каждым ударом о край и поднимающая со дна ил и гниющие останки умерших воспоминаний. Она чувствует, что ее вот-вот опять закружит хоровод из лиц. Рука ощупывает воздух в поиске опоры.
Рыжая Рима смеясь, снимает парик и вот она уже со своим естественным цветом волос. Неизвестный ей человек с бородкой выкладывает перед ней бумаги с бесформенными чернильными пятнами и откидывается в широком кожаном кресле. Вслед за ним появляется Александр, барменша Юля, водитель фургона. Они пытаются докричаться до нее, но она не слышит ни слова. Они – лишь рыбы в мутной реке, в тихой заводи ее потерянной жизни.
Нет, только, не сейчас, – в панике думает она. – Сейчас нельзя отрубаться.
Катя щипает себя сквозь джинсы. Не помогает. Дьявольская карусель лиц мчится перед ней все быстрее.
Она впивается ногтями в щеку. Кричит, но острая боль отрезвляет и возвращает в реальность.
– Алексей? – имя само срывается с губ.
– Вспомнила? – мужчина широко улыбается, демонстрируя беззубый рот. – Значит, теперь ты осознаешь, что это ты виновата в том, что произошло?
– Нет, нет, – она качает головой. – Я не помню вас. И не понимаю, в чем вы меня обвиняете.
– Ты виновна в том, что не хотела замечать проблем со своим сыном. Закрывала глаза и отворачивалась от них, хотя наверняка догадывалась. Нельзя долго принимать навязчивость за любовь, истеричность за слабость и ранимость. И вот посмотри на результат. Это он сделал со мной. Два удара в живот, чтобы посмотреть на мучения и потом контрольный сквозь глаз прямо в мозг.
– Замолчи!
– Я думаю, ему каким-то образом удалось подглядеть за нами. Возможно, когда мы забыли запереть замок в ванной. Помнишь? Тебе еще показалось, что ветер стучит дверью. А мне было по барабану, я натягивал тебя так интенсивно, что у тебя потом вся спина была в следах от плитки. Или это было в другой раз, в спальне?
– Перестань!
– Он столько раз мог нас застукать, что почти наверняка сделал это. И что он подумал в этот момент, маленький мальчик, зацикленный на своей любимой мамочке? Он вообще понял, что происходит? Может он подумал, что я делаю тебе больно, ты ведь так стонала в эти моменты. А если понял, мог он ревновать меня? Или посчитать меня виной того, что вы с мужем больше не любили друг друга, и ваша семья стремительно разваливалась?
– Нет! Ты врешь! Ничего этого не было! Ты просто пользуешься тем, что у меня гребаные провалы, тем, что я ничего не могу вспомнить. Ты лживое мерзкое отродье! Как и все в этом городе! Чего вы добиваетесь? Чтобы я отвернулась от своего мальчика, забыла или возненавидела его? Не дождешься! Я ненавижу тебя! Иди к черту! Чтоб ты сдох!
6
Едва уловимая стремительная тень скользит вдоль памятника. Алексей отворачивается от Кати, озадачено покачнувшись на широко разведенных ногах. Тень, извилистой лентой, осязаемой и материальной, такой же, как плотный дым горящих покрышек, проплывает над его головой. На лице мужчины появляется странная, одновременно зловещая и растерянная, ухмылка.
– А вот и еще одна. Иногда я думаю, сколько личностей может быть скрыто в одном человеке? Тем более в таком как твой сын? Полагаю, целый город.
Тень проносится между ними как легкое дуновение ветра. Громко хлопают крылья. На мгновенье замерев над землей и превратившись в ворону, тень взмывает к дождливому небу, и вновь медленно опускается, превратившись в высокую темную человекоподобную фигуру, – метра два ростом, с непропорционально длинными конечностями, слишком худую, но определенно женскую. Нечто вроде эфемерной невесомой грязно-серой юбки колышется над ногами. Длинные черные волосы доходят почти до пояса, скрывая лицо и грудь. Она встает меду Екатериной и Алексеем, а затем, вытянув руку, машет ладонью. Этот жест хорошо знаком всякому, он означает – проваливай, убегай, уйди с дороги, не мешайся.
Гигантские пальцы, с острыми, как кинжалы ногтями, описав дугу, вонзаются в грудь мертвеца. Раздается треск ломающихся костей. Мужчина делает небольшой шаг, отступая к постаменту. Кишки, торчащие из вспоротого живота, выстреливают как стрекательные жгуты сцифоидных медуз. Оплетя ими женщину-тень, мертвец притягивает ее к себе и душит.
– Один из нас должен умереть, – хрипит он. – Мы не можем ходить по одному городу. И уживаться в одной голове. Вы, сестрички, понимаете вообще, что своим существованием лишь кормите монстра. Все ваши сюськи-поцелуськи, все ваши сопли, причитания и оправдания расцениваются им как слабость, как индульгенция и прощение его извращённости.
Катя пятится, боясь оборачиваться к ним спиной.
Женщина выворачивается из объятий мужчины, подпрыгнув, делает что-то вроде сальто и, перекувыркнувшись, оказывается у того на спине.
Теперь ЕЁ пальцы смыкаются на шее противника. Острые когти вонзаются в желтоватую кожу, и из-под них медленно течёт густая черная кровь.
Его взгляд перемещается на Екатерину.
– Ты еще здесь, – Алексей улыбается. – Убийца. Это ты виновата в моей смерти.
Из сумочки раздается мелодия «Crazy Frog». Испугавшись, что звонящий телефон привлечет к ней внимание чудовищ, путаясь в кармашках и отделениях, Катя судорожно, трясущейся рукой, нащупывает телефон и подносит к уху.
Испуганный истошный вопль ребенка вырывается из динамика.
– …слышишь?! Беги! Беги, мамочка! Беги!
– Макс! – кричит она, – Ты где?
Но в ответ уже звучат короткие гудки.
7
Выход (или же вход, смотря с какой стороны смотреть) из сквера – старинная белокаменная арка с чугунными воротами, – это единственное, что ныне осталось от помещичьего имения, находившегося когда-то на месте сквера.
Аллея поднимается к арке рядом уступов с широкими ступенями. Светильники в круглых плафонах с ржавыми подтеками, оставленными кровавым дождем, наполняют ее багровыми тенями.
Отбежав на десяток метров от памятника, Катя оборачивается. Скульптура мальчика и постамент выделяются на фоне красноватого неба. Но, даже приглядевшись, она не может различить ни мертвеца, восставшего из могилы, ни высокой эфемерной женщины, схватившейся с ним и взмахом руки повелевшей Кате убираться.
Они исчезли? Так быстро? Или же их и не было?
Когда до арки остается лишь четыре ступеньки, треща ломающимися ветками, и пошатываясь, из кустов выходит гигантский клоун, с которым она столкнулась на входе в парк. Он похож на выбирающийся из подлеска бульдозер. Она совершенно не удивляется тому, что он самостоятельно передвигается на не сгибающихся широко разведенных ногах, но не понимает, как под ним могут ломаться кусты если он надувной.
…Ты должен перекатываться через изгородь, а не прорываться сквозь нее. Ты должен упасть и лежать, перекатываясь со спины на бок под порывами ветра. Ты полон спертого вонючего воздуха. Так какого же хрена ты прешь как танк, оставляя за собой гигантские следы на сырой траве?..
Клоун останавливается между ней и аркой. Его гигантская фигура перекрывает выход. Катя замирает в нерешительности. Несмотря на то, что клоун кажется медлительным и неуклюжим, он внушает безотчетный ужас. Она ощущает его тяжелый взгляд, даже когда отворачивается, словно черные дыры зрачков в глазах-блюдцах излучают странную энергию, и, оставаясь неподвижными, продолжают непрестанно следить за каждым ее движением. Дождь оставил на раздутых щеках клоуна кровавые подтеки, похожие на растекшуюся от слез косметику. Улыбка стала кривой, превратившись в ухмылку.
Катя делает вид, что пытается обойти его справа и клоун отклоняется вслед за ней.
– Куда?! Я тебе говорил, держать! – кричит он ей, низким сочащимся тестостероном голосом Александра. – Ты можешь, сделать что-нибудь нормально?
Нарисованный ухмыляющийся рот не раскрывается и не двигается. Голос звучит сквозь неровную сетку зубов.
– Ты, маленький пидор! Теперь давай лови ее!
Катя кидается вперед между ног клоуна. Но тот предугадывает ее движение и, отступив, делает круговое движение всем туловищем. Огромная рука сбивает женщину с ног. Она падает в кусты зеленой изгороди, и, обдирая ладони, хватается за колючие ветки.
– Вставай, поднимайся, – клоун склоняется над ней, из зрачков, заполненных космической бездной, на нее выплескивается ледяной ужас, по спине бегут «мурашки». – Вытри свой сопливый рот и за дело. Я сделаю из тебя мужика.
Голова, увенчанная цилиндром, раскачивается вверх-вниз. Он будто кивает самому себе, как…
…чертов маятник…
…человек, который обнаружил подтверждение своих ожиданий.
Она медленно пятится по газону прочь от аллеи, в темноту, царящую между тополями и березами, ожидая, что клоун бросится за ней. Но тот продолжает стоять посреди аллеи, перегораживая выход из сквера.
– Возьми в руки этот сраный топор! – слышит она, спрятавшись за огромным стволом дерева. – Баба, пидор! Бери топор и сделай то, что надлежит делать мужику.
На аллею возвращаться бессмысленно и опасно. Катя решает найти дыру в заборе, окружающем сквер. Каждый год кто-нибудь из местной шпаны выламывал и отгибал несколько прутьев, чтобы сократить себе дорогу в центр города. При этом городские службы заделывали образовавшиеся прорехи довольно неспешно, и местные жители успевали вытоптать широкие тропинки.
– Лучше тебе не сталкиваться с детоедом один на один… – голос клоуна звучит все тише. – Особенно если ты – мокрая курица. Тупая мокрая курица! Детоед сделает тебе СЕКИР-БАШКА, и не ослабит хватку держа тебя за ноги. Потому что он – настоящий мужик, а не какой-то сраный пидор!
Катя крадется параллельно аллее, следя за раскачивающейся фигурой, до тех пор, пока клоун не растворяется в темноте. Её обступают одинаковые деревья и кусты. Над головой сплетения кроваво-черных ветвей, и сливающееся с ними месиво туч и облаков.
По ее расчетам она должна была упереться в забор уже через несколько метров, и когда этого не случается, сделав еще несколько шагов, с все учащающимся сердцебиением, она в панике оглядывается. Ни аллеи, ни арки, ни клоуна, только все те же темные силуэты деревьев и низкие чахлые кусты.
Неужели заблудилась? Возможно ли это?
Надо просто идти в одном направлении, думает она, это только в сказках герои плутают в трех соснах. В реальной жизни, в городе нереально потеряться. Надо двигаться прямо, никуда не сворачивая, и ты обязательно рано или поздно куда-нибудь выйдешь.
Несколько раз запнувшись о торчащие из земли корни, Катя включает камеру телефона. И в тот же момент точно такая же вспышка ослепляет ее. Она прикрывает глаза рукой, и яркий свет тускнеет, отклоняясь в сторону.
В нескольких метрах впереди, перед ней стоит собственное отражение. Она направляет камеру под ноги и подходит ближе. Протягивает руку и ее пальцы соприкасаются с пальцами двойника. Затем они переплетаются, и женщины крепко хватают друг друга за руки.
– Кто ты? – спрашивает она.
– …ты, – ответ двойника звучит как эхо, но в нем не чувствуется вопросительных интонаций.
– Где Максим? Ты знаешь, где он?
– …знаешь где он.
– Что происходит?
– …исходит, – хватка отражения слабнет. Ее копия взмахивает рукой (Кате на мгновенье кажется, что рука, вытянувшись, превращается в черное крыло), и легко подпрыгнув, исчезает, растворяясь на фоне туч цвета свернувшейся крови.
Раздается карканье, и темная тень проносится над головой Екатерины.
Ее обступает вибрирующая тишина. Дождь смывает багровую краску с туч. Небо темнеет. Проступают цвета. Остатки крови стекают с листьев. Впереди вспыхивает окнами бар «На посошок». На лицо падают темные капли ледяного дождя.
Она больше не знает, как из двух ипостасей Тиховодска ужасней.