1
И затем в один миг он стремительно меняется.
Шорохи, шелест и перестук капель вновь прорываются к ней сквозь ватную тишину. Маятник срывается с места. Раскачиваясь так же, как и раньше, совершая свои обычные движения, он вместо старого и привычного «тик-так», звука на который в повседневной суете человек не обращает внимания, издает нечто больше похожее на…
шшшшмяк-шмак… шшшшмяк-шмак…
…монотонный шепелявый шёпот беззубого старческого рта.
Клавиатура падает на стол. Опрокинутая мусорная корзина на пол.
Из последней вываливаются куски окровавленной марли, в которой копошатся огромные черные жуки. Их суставчатые лапы скользят по кафельной плитке, в которую превратился темно-зеленый линолеум.
Экран монитора мигает, включается программа заставки.
Если раньше, когда она вошла в учительскую, на нем демонстрировалось слайд-шоу из фотографий океанского побережья, теперь сменяя друг друга, появляются изображения, девичьих ягодиц в белых, розовых и зеленых трусиках, выглядывающих из-под коротких или задранных юбок. Фотограф – извращенный папарацци – должно быть, подкарауливал момент, когда девочки поднимались по лестницам или прыгали через скакалку. В каждом застывшем мгновении, выхваченном объективом, чувствовалась болезненная извращенность.
По стенам, от потолка, расползаются серые пятна. Они темнеют, приобретают ржавый окрас, местами вздуваются, и там, где это происходит, штукатурка лопается как гнойник или волдырь на обожженном участке кожи. Из образовавшихся трещин, пульсируя, вытекает багровая жидкость.
Фотографии детских попок сменяют полуголые старшеклассницы, визжащие и прикрывающие маленькие груди. Некоторые кидают в сторону фотографа кроссовки и пакеты со спортивной одеждой.
Вверху изображения появляется надпись, – мы поймали извращенца и задали ему хорошую порку.
Столы, ранее заваленные бумагами, покрываются грязно-серой материей, зарастая ей будто мхом, и превращаются в больничные койки, на простынях и подушках которых в скором времени появляются кровавые кляксы. Рядом с кроватями, проступая из воздуха, в начале, как мираж, но затем, материализуясь во всех подробностях, появляются толстые кожаные ремни. На полу раскиданы скальпели, куски ваты, ножницы, бинты, зажимы.
Появляется новая серия фотографий. Они стали еще откровенней. По монитору проплывают возбужденные заостренные женские соски, выступающая ягодица с пламенеющим отпечатком ладони, розовые бритые гениталии.
Фотографии кажутся одновременно и отвратительными и возбуждающими, привлекая внимание тёмной и скрытой от посторонних глаз части ее души. Той её части, которая в четырнадцать лет тайком смотрела порнушку по кабельному каналу «Искушение», а летом в деревне с наслажденьем давила в кулачке гусениц и жуков.
Экран монитора вспыхивает ярче. Она отстраняется от него и прикрывает глаза рукой.
Следующая фотография сделана против света, который идет через огромное окно класса. На учительском столе лицом к фотографу сидит женщина. Ее голова низко опущена, длинные волосы свешиваются вперед, прикрывая грудь и касаясь короткостриженой головы юноши, сидящего перед ее раздвинутыми ногами. Не составляет особого труда догадаться, чем они занимаются. Труднее, оказывается, перебороть в себе одновременное возбуждение и рвотные позывы.
Над фотографией комментарий, – вот так мы изучаем анатомию.
На нее осыпаются мелкие куски шпаклевки и цемента. Белая пыль ложится на ее плечи как перхоть. Она стряхивает ее, и, подняв голову, в ужасе наблюдает, как поверхность потолка покрывается сетью трещин больше похожих на ветвистые темные вены мертвеца, из которых сочится и капает грязно-ржавая вода.
Она делает шаг назад. Одновременно с ней отодвигается изображение на мониторе, и появляется новая порция фотографий.
Шея в собачьем ошейнике, сменяется бедром с синими отпечатками зубов, плетка на красной от побоев спине, – цепями на запястьях.
И, как логическое завершение, распахиваясь из левого верхнего угла монитора, выскальзывает изображение юноши, распятого на старинной двуспальной кровати. Его лицо закрывает черная балаклава, член безвольно висит между ног.
Достаточно. У нее больше нет ни малейшего желания разглядывать всё это.
Она отворачивается, закрывая глаза.
2
Кажется, проходит не более минуты, прежде чем она вновь открывает их, но кабинет учительской уже полностью преобразился, превратившись в жуткую больничную палату.
Место столов заняли койки с замаранным кровью бельем. Кровавых пятен настолько много, что кажется, будто здесь недавно работала бригада безумных хирургов-вивисекторов. Гогоча, они кромсали трупы. Извлекая органы, складывали их в наполненные льдом сумки-холодильники, и между делом пересказывали друг другу старые бородатые анекдоты и, смешные только для них, случаи из своей черной и кровавой работы.
На спинках коек висят рецептурные и температурные листы. У изголовья ближайшей к ней койки на стене разноцветными кнопками прикреплены вырезки из газет. Бумага, кажется, пожелтевшей и крошащейся от времени.
Старательно отводя взгляд от монитора и проплывающих по нему фотографий, она подходит ближе, вглядываясь в вырезки. Судя по заголовкам заинтересовавшие кого-то статьи ничем не связанны между собой. В одной речь идет о праздновании нового года в детских садах города, в другой, явно заказной, рассказывается об открытии магазина «детский мир» в торгово-развлекательном центре «Виконда». Но каждая из них кажется ей смутно знакомой. Она не могла бы поклясться в этом, но возникает ощущение, что когда-то она уже читала их.
На тумбочке под вырезками наклоненная головой к стене с бесстыдно раздвинутыми ногами стоит голая Барби. Женщина брезгливо толкает ее пальцем и кукла, упав на бок, демонстрирует ей тщательно воссозданные интимные места. Какой-то больной извращенец красной шариковой ручкой нарисовал ей соски, а также малые половые губы, между которыми аккуратно проделал небольшое отверстие.
– Мерзость, – она смахивает куклу с тумбочки, и та падает на грязный кафельный пол. Но теперь ее поза стала еще более вызывающей. Разведенные ноги оказались похотливо задраны к потолку.
Катя пинает ее ногой, – с глаз долой, под ближайшую койку.
Снова посмотрев на вырезки, она обнаруживает среди них не замеченную ранее. Называние статьи не отличается оригинальностью. Заголовок стандартен для сентябрьского номера провинциальной газеты – «В первый раз в первый класс». В тексте тоже вполне ожидаемо речь идет о том, что школы города в очередной раз открыли свои двери перед первоклассниками, начав новый учебный год и отметив «День знаний».
Но не это привлекает ее внимание.
Под текстом темная, потерявшая контраст от времени, фотография, на которой по высоким окнам фойе и широким ступеням лестницы она узнает школу. Первоклассники стоят нестройной шеренгой. По краям кадра все еще зеленые кусты барбариса и акации. Девочки с огромными бантами, мальчики в костюмах. Почти у каждого ребенка в руках непременный букет хризантем или лилий. Они улыбаются, не понимая еще, что их ждет одиннадцать лет каторги, морального прессинга и бессмысленного труда, одиннадцать лет разочарований в себе и в окружающих. Родители стоят за их спинами и тоже улыбаются. Похоже, они просто забыли, что такое школа.
Второй справа в ряду детей стоит Максим. Тёмно-зелёная жилетка на старой черно-белой фотографии выглядит серой. Галстук-бабочка – знаком бесконечности.
В тот день он был похож на маленького джентльмена. Ему не хватало только цилиндра на голову и тросточки. Серьезности во взгляде было столько, что позавидовал бы любой член палаты лордов.
Между детьми, родителями и учителями сновал фотограф. Он принимал чудовищно странные позы, достойные йоги и «Камасутры», – то, пригибаясь к земле, широко расставлял ноги, будто ксеноморф из фильма «Чужой» приготовившийся к прыжку на Сигурни Уивер, то изогнувшись, застывал, как богомол, караулящий ползущую по ветке тлю.
Должно быть, эта фотография его рук дело.
Человек с камерой в куртке «пилот» с эмблемой и названием местного телеканала «Т-34» на спине, снимал девушку с микрофоном, берущую интервью у директора школы, в стороне ото всех.
Она вспомнила, как стояла за спиной сына, спрятавшись от яркого светящего в глаза солнца под низкими ветвями кустарника. Мама девочки справа от Максима, раздражающе громко и нудно комментировала происходящее по телефону. Периодически поднимая руку и с зевком закидывая ее за голову, она демонстрировала Кате пожелтевшую от пота, и прогоркло смердящую ткань белой кофты.
Вглядываясь в фотографию, Катя ожидает увидеть себя, но позади сына, прячась в тени, стоит хоть и похожая на нее, но совершенно чужая женщина. Большую часть её лица разглядеть невозможно. Видно только пухлую нижнюю губу и подбородок. Рука женщины лежит на плече Максима. Длинные ногти впились глубоко в жилетку. По острым суставам чувствуется, насколько цепко она держит его, – почти как мертвецы из фильмов ужасов, как впившийся в эпителий паразит.
Она тянется к вырезке. Трясущейся рукой прикасается к фотографии, надеясь, что это будет нечто большее, что она почувствует прикосновение к сыну, к тому дню. Но только в глупых фильмах и бездарных мистических романах героиня, прикоснувшись к предмету, испытывает будто удар током, ее встряхивает, ее сознание выворачивает, и она ощущает связь с потерянным прошлым или с потусторонним миром. В ее случае ничего подобного не происходит. Все что она ощущает – сухую шершавую поверхность старой газетной вырезки.
По абсурдности, по парадоксальности последние несколько часов ее жизни вполне могут претендовать на то, чтобы быть включенными в новый роман Кодзи Судзуки[7] или лечь в основу нового фильма Дэвида Линча. От прочтения, или просмотра которых, темным осенним вечером нормальные люди в нормальных городах, окруженные нормальными семьями, задавали бы себе вопрос – а какой вид наркотика принимал автор?
В фильме бы все зависело от уготованного ей финала, думает она, проводя пальцем по фотографии, и все ещё пытаясь почувствовать хоть что-то. Он либо расставит все точки над «ё», либо оставит в состоянии фрустрации.
Но я – не персонаж фильма ужасов, и моя жизнь – не кино.
Старая бумага под ее пальцем трескается. Катя отдергивает руку, но вырезка продолжает крошиться и осыпаться, превращаясь в мелкую пыль, кружащуюся в воздухе под косыми лучами мерцающих и потрескивающих на потолке лампочек. Она вдыхает ее, ощущая горечь.
Отчасти это была горечь утраты, отчасти вкус праха мертвого прошлого.
3
На дальней койке, той, что ближе остальных к выходу из палаты, лежит тело человека, плотно оплетённого бинтами. Руки стянуты кожаными ремнями и зафиксированы по краям. Из бинтов, кажущихся заскорузлыми и твердыми как кора дерева, торчат только кисти с бледными длинными пальцами и матовыми ногтями и неподвижное гладкое лицо, словно сделанное из белого пластика. На нем не заметно ни единого волоска. Полностью лишённое бровей и ресниц, оно более всего походит на маску.
За которой мог спрятаться кто угодно.
Или что угодно.
Неожиданно из черной бездны памяти всплывает детское воспоминание. Из тех далеких времен, когда еще были живы ее родители. Ей было пять, и она впервые увидела пьяного отца. Он вошел в квартиру против обыкновения тихо и незаметно. Остановившись в темном коридоре, даже не стал включать свет. Не издав ни слова, тяжело запыхтел, снимая с себя куртку и ботинки. Ни обычного своего «Всем привет!» или более редкого «А вот и я! Не ждали?».
Мать вышла из кухни, откуда доносился запах печеной свинины и, издав что-то нечленораздельное, заговорила на повышенных тонах. Ее голос дребезжал как осыпающееся осколками стекло. Чувствовалось что она расстроена, злится, и не против «устроить сцену». Но отец молчал, даже не пытаясь возражать или огрызаться, хотя раньше сделал бы это обязательно, и они, выкричавшись, сорвав друг на друге накопившийся за день стресс, сели бы смотреть очередное ток-шоу с чаем и шоколадкой: Зая, ну скушай печеньку… Котик, я уже так объелась.
Его необычная молчаливость – уже одно только это насторожило Катю. Она отвернулась от телевизора, на экране которого маленький дрожащий зверек из мультфильма «Мадагаскар» опять издавал свое коронное «мимими» и смотрел на зрителя большими испуганными глазами.
Из коридора показалась рука и легла на ручку.
Отец вошёл в комнату, прищурившись и заслоняя глаза ладонью. Она хотела вскочить и, как всегда, подбежать к нему. Но ни сделала и попытки увидев, что вместо того, чтобы устроится в своем любимом кресле под желтым торшером, он молча сел на край дивана, равнодушно смотря в темное окно, задернутое серым тюлем.
Его лицо было застывшим и равнодушным как маска.
Буквально за день до этого она смотрела фильм «Вторжение», про то, как инопланетяне захватывали тела спящих землян и испугалась, – а вдруг нечто подобное произошло и с ним и теперь это больше не ее любимый папочка, а нечто нацепившее на себя его облик так же, как она на новый год надевала костюм и маску мышки.
Катя краем глаза посмотрела на его лишенное эмоций лицо и, еле сдерживая крик, уже готовый вырваться из груди, бросилась на кухню к матери. Лишь там, уткнувшись лицом ей между ног, в вытертые короткие шорты, она позволила себе громко разрыдаться.
4
Рядом с телом, висит негатоскоп наклоненный одним краем. От него по всей палате разливается мертвенно-бледное свечение, подчеркивающее кровавые тона и оттенки окружающего. На светящемся поле негатоскопа находится прикрепленный к нему магнитными держателями рентгеновский снимок, на котором отчетливо различаются суставы позвоночника и кости таза.
Она подходит ближе, чтобы разобрать надпись, сделанную в правом нижнем углу снимка.
Тут смерть. Увидимся в стране радости.
Печатные неровные буквы кривляются и скачут. Им тесно в рамках этой бессмысленной и абсурдной фразы. В них чувствуется неприкрытое безумие, они кричат о помешательстве автора, будто вырезавшего их ножом, скомкано и торопливо, под действием наркотиков или фонтанирующих извращенных эмоций. Это буквы шизофреника и убийцы.
Пальцы руки, торчащей из-под бинтов и толстого кожаного ремня, судорожно сжимаются, с остервенением комкая простыню.
Вскрикнув, женщина отступает на шаг назад.
Закутанный в белое человек выгибается и, подавшись вперед, пронзительно кричит. На его лице действительно было нечто вроде маски, и сейчас толстый слой, похожий на слой высохшей глины, покрывается трещинами, ломается, обнажая другое лицо. С него за ней пристально наблюдают карие полные безумной злобы глаза.
Крик из пронзительного становится хриплым, человек замолкает, приподняв голову. Тонкие обескровленные губы растягиваются в кривой ухмылке, обнажающей желтые зубы.
– Кто вы? – спрашивает она, пятясь все дальше от входа.
Мужчина громко и отчетливо выплевывает слова, совершенно игнорируя ее вопрос и не обращая внимания на ее недоумение.
– Что? Пришла, потаскуха? Но где же твой выблядышь? Гребанный маменькин сынок. Ты всегда противилась попыткам сделать из него мужика. Все эти ваши муси-пуси, все эти пускьи-поцелуськи.
Он говорит так, будто знал и ждал ее. В нем действительно есть что-то знакомое.
– Тошнит от этой твоей бабской сучьей нежности. Ты бы еще на него платье нацепила, и косички заплела. Ты хотела бы превратить его в малолетнего пидора. В маленькую слащавую нюню. В девчонку. Ты бы хотела, чтобы он всю жизнь бегал, держась за твою юбку. И даже заглядывал под нее. Потому что… Давай я открою, наконец, перед тобой эту страшную тайну – ты просто хочешь его. Но не как мать сына, а как любовница партнера. Хочешь его трахнуть, так ведь? Хочешь впиться зубами в его член.
– Заткнись! – кричит Катя, ощущая прилив дикой безумной злобы, от которой в глазах все расплывается, а челюсти сводит судорогой.
– Помнишь, как ты ревновала его к воспитателям, к учителям, к нянечкам, к продавщицам мороженного, сверстницам. Помнишь, как ты накинулась на девку на дне города? Длинноногую, в короткой юбке? Конечно, забыла! Ты очень хорошо научилась этому – забывать все то, что тебе не нравится! Вспомни, как огрызнулась – «Не ваше дело» и, схватив Макса за руку, потащила его, ничего не понимающего, чуть ли не бегом прочь от нее…
Мир раскачивается. Она опирается о стол, чтобы не упасть, и ее рука натыкается на обжигающе холодный предмет.
Скальпель.
Тонкое острое лезвие блестит в багряных отсветах. Зажав его в кулаке и выставив прямо перед собой, она дрожащим срывающимся голосом произносит:
– Или ты заткнешься, или я убью тебя…
– …Ты – больная дура чье либидо сублимировалось и излилось на ни в чем неповинного ребенка. Если подумать, это тебя надо было бы запирать здесь.
Предметы вокруг окончательно утрачивают четкость. Заорав, она кидается на человека. Запрыгнув на него и усевшись в позе наездницы, принимается наносить удар за ударом в ухмыляющееся лицо, превращая его в кровавое месиво, ломая кости и отдирая от них плоть.
Но вместо того, чтобы выть от боли человек хохочет.
Его ненатуральный ломаный смех превращает все происходящее в инфернальный карнавал и пародию. Багровая пена булькает и пузырится среди ошметков губ и остатков зубов. Но человек хохочет не останавливаясь, заходясь в кашле и давясь. Левый глаз вытекает, его остатки вываливаются на щеку.
Смех мужчины отрезвляет ее. Она отшвыривает скальпель и, скатившись на пол, медленно пятится к выходу.
Одним глазом человек продолжает следить за ней.
– Твое место в психушке, – неразборчиво произносит он.
С каждым слогом кровь толчками выплескивается из его рта.
– Не его. Твое.
Неужели это сделала она? Что с ней произошло. Разве могла она подумать раньше, что способна на подобный поступок.
Она отрешенно вытирает испачканную кровью ладонь правой руки о куртку полицейского, не замечая остающиеся разводы и отпечатки.
Продолжая пятиться, Катя выскальзывает в коридор и на мгновение замирает, не узнавая его.
Пейзажи малоизвестных городских художников и фотоколлажи на стенах сменили выцветшие порнографические фотографии, бесформенные разводы и кляксы.
На бетонном полу точно посередине протянулся кровавый след. Будто недавно по нему проволокли освежёванную свиную тушу.
Испугано озираясь, она проходит мимо кабинетов психолога и завуча младших классов, сворачивает в короткий коридор, выходящий к дверям в спортивный зал, и с возгласом удивления утыкается в серую бетонную стену, преграждающую путь назад.
– Что за черт? – не веря своим глазам, она ощупывает стену ладонью, в надежде, что это не больше, чем иллюзия.
Но стена оказывается холодной твердой и вполне материальной.
– Откуда ты взялась? Тебя же не было, – шепчет Катя.
Прислонившись к ней спиной, она тяжело оседает на пол и обхватывает голову руками.
Закрыть глаза и уснуть – все, что ей сейчас хочется. Но страх мешает поддаться этой слабости. Смех и крики привязанного к койке человека все еще звучат в ее голове. Она боится, что тот каким-то образом смог освободиться, встать, и сейчас шаркая, идет следом за ней. Принюхиваясь и крутя головой, как голубь или зомби из фильмов ужасов, подергиваясь, будто в конвульсиях. Оторванная щека, трепещет окровавленным флагом на реях тонущего корабля, превращая его в человека, который смеется. Только его улыбка совсем не похожа на улыбки голливудских звезд. Это гримаса смерти.
Можно ли заснуть во сне? Вдруг случится так, что, проснувшись в нем, ты проснешься по-настоящему. Не в этом кошмаре, а дома, на кухне со стаканом кофе в руке, и Максим будет за стенкой все также смотреть Скуби-Ду.
Она закрывает глаза. Ее голова обессиленно опускается на грудь, но уже в следующий миг она вновь поднимает ее и оглядывается. Нет, ничего не изменилось. Она не проснулась, а все также сидит, прижавшись спиной к стене, которой раньше никогда не было, в школе, которая превратилась в свое потустороннее отражение.
Хотя нет. Изменилось.
У ее ног лежит вырванный из тетради листок в клетку. Раньше его не было. Она не могла не заметить его. Это просто невозможно. А значит, он появился перед ней за ту пару секунд, что ее глаза были закрыты.
Катя оглядывается. Никого. Коридор тих и пустынен.
Подняв листок и расправив мятые края, она рассматривает сделанный нам нем рисунок – две человеческие фигурки, большая и маленькая, с круглыми головами и палками-ногами, идущие по исчезающей в дали дороге. Над ними светит солнце, проплывает облако. На обратной стороне, есть что-то еще.
Катя переворачивает его и замечает надпись, выполненную теми же синими гелиевыми чернилами, что и рисунок.
«Спаси меня».
Пляшущие буквы. Почерк первоклассника. Это писал Максим, она уверена в этом. И эта уверенность пугает даже ее саму – настолько она иррациональна и маниакальна.
– Конечно, – произносит она, решительно вставая. – Я спасу тебя, мышь.
Превозмогая слабость, она делает шаг вперед, оттолкнувшись от стены, и ощущая себя пловцом на последней пятидесятиметровке.
Она идет вперед, думая о том, что, когда миром правит безумие уже ни в чем нельзя быть уверенным. Ни в расположении стен, ни в собственной памяти.
5
На втором этаже старого школьного здания, как и на первом, лестница переходит в широкое фойе пусть и не такое большое как внизу. Тусклый рассеянный свет, льющий с улицы, проникает сквозь огромные окна. Смутные тени от перекрестий рам расчерчивают стену впереди, и Катя ускоряет шаг.
– Не надо. Я больше не буду, – звучит из-за спины детский голос.
Она чуть не подпрыгивает от неожиданности.
Обернувшись и выставив перед собой смартфон, она трясущимися пальцами включает камеру и переводит ее в режим «видео».
Вспыхивает сдвоенная ксеноновая вспышка. Тьма расступается, тая словно масло под горячим ножом.
В темном углу, образованном опорной аркой лицом к стене стоит обнаженная девочка. Голая изогнутая бледная спина, выпирающие позвонки. На попке пламенеют отпечатки тонкого ремня. Две светлых косички трясутся вслед за поддергивающимся плечами.
Девочка плачет практически беззвучно. Сжавшись и обхватив себя руками, она содрогается от редких сдавленных всхлипов.
Женщина делает робкий шаг в сторону девочки, и та, услышав ее, заходится в реве.
– Нет! Нет! Нет! – кричит девочка, вжимаясь в угол. – Не надо больше. Мне больно, папа! Прошу тебя! Хватит, я буду тебя слушаться! И ничего не скажу маме. И бабушке не скажу. И соседям. Только не делай так больше. Можешь делать, как тебе нравится, только не делай ТАК! Все что угодно, куда угодно, хоть весь вечер, только… прошу только больше не надо туда…
О, боже!
Её словно окатили ледяной водой. Что-то до боли знакомое есть в этих жиденьких косичках, в острых плечах и маленьких ягодицах.
– Я не трону тебя, – произносит она, сделав еще один робкий шаг, когда девочка замолкает, трясясь как лист на холодном осеннем ветру. – Посмотри на меня, золотце.
– Мама, – девочка начинает разворачиваться и Катя в панике…
…нет, нет, я не хочу видеть твоего лица, я не хочу знать кто-то ты, и что ты делаешь здесь. Не хочу знать кто твой отец, что он сделал с тобой. Не надо мне всего этого дерьма…
…отступает назад, выставив вперед руки и отгораживаясь от ребенка.
Она опускает глаза, что не видеть ее лица, чтобы не знать правды, и видит нечто, что оказывается гораздо хуже, – между худеньких ног торчит маленький сморщенный пенис.
Мальчик повернулся к ней и теперь стоит, закрыв лицо руками.
– Прости меня мамочка, – произносит он рыдая. – Это я. Это я убил их всех.
И в следующий миг он исчезает, подобно миражу растворяясь в воздухе.
6
Главную лестницу закрывает решетка. Катя не помнит, чтобы видела ее здесь раньше. Толстые частые металлические прутья преграждают спуск. Они выглядят достаточно прочными, нет смысла даже пытаться погнуть их и попробовать пролезть в получившуюся щель. В решетке имеется дверь, на которой весит тяжелый амбарный замок и переплетенные цепи толстыми крепежами прибитые к стенам, полу и потолку.
Кто-то очень не хотел, чтобы что-то выбралось отсюда.
Или пробралось сюда.
Кроме решетки лестничные пролеты закрывает протянувшаяся с первого и до последнего этажа сетка, похожая на сетки старых панцирных кроватей. Она видела подобное раньше. Но где именно вспомнить не могла. В памяти всплыли только чьи-то слова.
…некоторые в приступе депрессии или ломке, или в состоянии маниакального психоза кидались вниз, пока мы…
Голос незнакомый, высокий. В интонациях чувствуется сочувствие, но оно кажется немного чрезмерным, как у переигрывающего актера провинциального театра.
Сквозь сетку ей удается разглядеть часть фойе первого этажа. Там в багровых отсветах двигаются и змеятся непонятные тени. Можно легко представить, что в центре него пылает жаркий костер, вокруг которого бесшумно пляшут каннибалы, готовящиеся к вечерней трапезе.
Убедившись, что и здесь ей не пройти она вспоминает, про дополнительные лестницы по краям здания, оканчивающиеся пожарными выходами.
Шанс все еще есть.
7
Правое крыло старого здания школы сохранилось в первозданном виде, в отличие от перестроенного левого в котором в восьмидесятые в одно время со строительством перемычки и нового корпуса были увеличены библиотеки и хозчасть. И если коридор в левом крыле заканчивался в форме буквы «Г», то коридор правого заканчивался как буква «Т».
Катя стоит в центре шляпки «Т» прямо перед двухстворчатой дверью. С той стороны должна находиться лестница, но ей не удается ничего разглядеть, даже прислонившись к ним лбом и закрыв лицо руками. Все что она видит – это свое отражение, разрезанное на сотни маленьких квадратов, сеткой, защищающей стекло. В глубине небольших боковых ответвлений коридора, под грязными и пыльными плафонами горят тусклые лампочки. Красновато-оранжевого света от них достаточно чтобы увидеть – двери туалетов справа, и одну единственную дверь с табличкой «Музей» слева.
Над широкой дверью зеленым огоньком мигает надпись «Выход».
Зеленоглазое такси, – не смазанной дверью скрипит в ее голове Боярский, – притормози, притормози.
– Заткнись, Миша, – говорит она ему. – Не до тебя сейчас.
И Боярский послушно замолкает.
Она дергает ручку, и стекло внутри мелкой металлической сетки отвечает обиженным дребезжанием.
Закрыто.
Черт, – ей вновь овладевает отчаяние, – если бы не сетка, я могла бы попытаться разбить стекло и попробовать пролезть через дыру.
С краю от двери куском изоленты к стене приклеен листок бумаги.
Она читает текст, написанный неаккуратными крупными буквами пожизненного троечника.
Федор-сан, знаю, что ты обязательно напьешься в эти выходные, поэтому напоминаю – НЕ ЗАБУДЬ ЗАПЕРЕТЬ ДВЕРИ, А КЛЮЧ УБРАТЬ НА МЕСТО В ПОДСОБКУ МУЗЕЯ.
Должно быть, сторож, страдающий склерозом и алкоголизмом, приклеил этот листок рядом с замком, чтобы не забыть выполнить одну из своих обязанностей, прежде чем уйти в запой.
Школьный музей не заперт, как и все кабинеты в школе. Странно. Для чего в таком случае запирать выход на лестницу? На первый взгляд такой поступок сторожа кажется нелогичным, но поразмыслив, Катя приходит к выводу, что возможно, таким образом, он пытался сократить пространство, которое бы требовалось посещать во время обходов.
Кстати, а где же он сам, думает она, наверняка дрыхнет где-нибудь пьяный.
Потом вспоминает про эвакуацию, пустой город и понимает, что в школе нет никого кроме нее и призраков.
Музей занимает квадратное помещение с одним единственным окном. Сквозь щель между занавесок из плотной ткани с улицы проникает медное свечение. По периметру стоят узкие застекленные стеллажи.
Нащупав справа от дверного проема выключатель, Катя нажимает кнопку.
Под потолком вспыхивают четыре круглых плафона. Раздается хлопок и три из них тут же гаснут. Оставшийся продолжает светить, но в пол силы.
Катя пересекает комнату и, подойдя к окну, выглядывает наружу.
Зрелище жуткое и завораживающее.
Небо окрашено темной охрой. Капли кровавого дождя струятся по оконному стеклу. Свет фонаря левее окна будто пропущен через красный фильтр. Он трепещет, так же как лампа в плафоне под потолком. Они бьются в едином ритме как пульс в разных частях тела одного существа: они связаны единой сетью артерий и вен и питаются от одного сердца.
Окно выходит в школьный двор. В пятидесяти метрах впереди темнеет здание нового корпуса. Но даже оно не столько черное, сколько темно-красное.
Густые тени наступающей ночи имеют цвет засохшей крови. Кровавый дождь, льющий с темного неба, растворяет их, наполняет ими дренажные канавы, перемешивает, перетекая из лужи в лужу на старом потрескавшемся асфальте.
Катя идет вдоль стеллажей. На узких полках стоят старые чёрно-белые фотографии. Каждая в отведенном для нее углублении в картонном каркасе, обшитом красным бархатом. Между фотографиями попадается сопроводительный текст на пожелтевших листах формата А5. Поблекший и трудночитаемый сквозь пыльный пластик.
На фотографиях большей частью запечатлены выпускные и первые классы, портреты медалистов и особо отличившихся учеников. Каждый стеллаж соответствует своему учебному году, но понять какой какому крайне сложно, – все упоминания о годе, когда была сделана та или иная фотография старательно замазаны черными чернилами.
Кто-то усердно поработал, замарывая и скрывая следы, оставленные временем.
Все фотографии имеют странный необъяснимый дефект – лица людей на них расплывчаты и размазаны. Создается впечатление, что в то время пока фотограф снимал их на свой старый «Зенит», все они энергично кивали и крутили головами.
Только на двух фотографиях, в стеллаже возле окна, она обнаружила человека, чье лицо не выглядит бесформенным расплывшимся пятном. И в этом человеке она узнала себя.
8
Из коридора доносится громкий цокот каблуков. Он то затихает, то появляется вновь: неровный, сбивчивый и блуждающий.
Кажется, идет пьяная женщина, которую шатает, чьи ноги подкашиваются, вынуждая хозяйку сначала семенить мелкими шажками, а затем замирать, ловя равновесие.
В дверном проеме мелькает силуэт.
В музей следом за Катей, пошатывалась из стороны в сторону, но не плавно, как шатаются пьяные или обессиленные люди, а рывками, как сломанный механический робот, входит девушка-подросток.
Два огромных банта во всклокоченных волосах, диссонируют с туфлями на высоких каблуках и школьным платьем, явно неподходящим по размеру и лишь слегка прикрывающим ягодицы. Воротник платья расстегнут и две непропорционально больших груди, будто сдавленные корсетом выпирают наружу гротескно и одновременно возбуждающе. Пятна крови и кровавые разводы делают посеревший кружевной фартук школьницы похожим на фартук мясника.
Катя не может вспомнить, где раньше ей доводилось видеть эти пухлые капризные губки, маленький кукольный носик и идеальные брови, но девушка определенно кажется ей знакомой.
– Почему он оттолкнул меня? – произносит школьница, голосом, дребезжащим как стекло в старом серванте. – Вместо того чтобы как все нормальные люди трахнуть меня своей боеголовкой, он трахнул меня головой об угол стола.
– Я не понимаю…
– Брось. Все ты понимаешь. Это ты его так воспитала, да? Я одела ради него туфли на этих долбаных каблуках и стринги, которые впиваются между моих булочек. Хотя мне хотелось бы, чтобы между них в меня впилось кое-что другое. Догадываешься что? Я хотела его, видела, что тоже нравлюсь ему, и в этот сладкий долгожданный момент он швыряет меня на пол.
Школьница усмехается, обнажая ровные крупные зубы в хищной улыбке. Над ее воротником появляется темная полоса и медленно поползет вверх по шее. Она разветвляется, повторяя сосудистую сетку. Кожа вокруг нее зеленеет и желтеет как старый кровоподтек.
– Знаешь, что говорили про него в школе? Что он педик. Думаю, так и есть. Только абсолютный пидор мог так поступить. Какие мы девочки глупые по сути создания. Почему-то нам нравятся либо совершенные подонки, либо голубые. Твой Макс – это венец. Он и подонок, и педик одновременно. Говорят, из противоположного пола он западал только на старух, вроде тебя.
– Как это может быть, если он голубой?
Сосуды темнеют и на бедрах девушки. По ним будто распространяется зомби-вирус. Бледно-розовое молодое упругое тело умирает на глазах, покрываясь трупными пятнами и раздуваясь.
– Не придирайся к словам. За что покупала за то и продаю. Например, на преподавательницу биологии, с которой он якобы занимался факультативно. А на самом деле между ними была чудная садо-мазо страсть. К сожалению, руководство школы узнало об этом и училку попросили написать заявление по собственному желанию. Сам факт связи ученика и учителя утаили, – знаешь, как хорошо у нас умеют это делать? Никто ничего не узнал. Были только слухи.
Грудь школьницы раздулась настолько, что платье расходится по швам. Кожа на разбухших икрах покрывается трещинами, из которых, пузырясь, течет черная субстанция.
– С твоим сыночком вообще связано много недомолвок и тайн. Говорят, что в первых классах он сверлил дырки в гипсокартонной стене между раздевалками и подглядывал за старшеклассницами.
Милое кукольное личико превращается в ужасную одутловатую посмертную маску.
– Я опять разлагаюсь. Так происходит каждый раз, когда начинается этот дождь. Все благодаря твоему Максимчику. Это он убил меня. И теперь я вынуждена вечно скитаться тут. Застряла в этом городе между жизнью и смертью.
Девушка делает шаг по направлению к Кате, вытянув руки.
– Вот смотри сейчас я…
Неожиданно ее тело сдувается. Платье обвисает и трухой осыпается на пол. Вслед за ним седеют и выпадают волосы, скрутившись, как мертвые бледные черви-паразиты у ног хозяйки. Из образовавшихся ранее разрывов кожи и пор вылетает облачко кроваво-черной пыли. Девушка ссохлась, превратившись в мумию, и рассыпается как высохший песочный замок. Через мгновение на ее месте остается лишь горстка праха и парящая в воздухе пыль. А еще через миг исчезают и они.
9
Это просто галлюцинация, – решает она, – такая же, как мальчик с косичками, попавшийся мне в коридоре, как голос из кабинки в туалете. Или призраки. Ну, ведь действительно, – это вполне могут быть и призраки. Город умирает, он доживает последние часы своей гребаной жизни и если представить, что это живой организм, что он обладает некоей коллективной душой, то можно объяснить очень многое. Конечно, это фантастика. Но в разумных пределах. Не больше, чем какой-нибудь конденсат Бозе-Эйнштейна…
Катя не знала, что это такое, даже представления не имеет, но название само всплывает в памяти и прочно занимает свое место в выстраивающихся в голове предложениях.
…или тахионы. Так же как муравьи или пчелы обладают коллективным разумом, почему не представить что-то обладающее не просто разумом – набором инстинктов и простейших рефлексий, – но и коллективной душой. Душой, которая складывалась и росла не десятилетия, а века, собиралась из страстей и устремлений, чаяний и разочарований всех проживавших в городе людей. Которая кормилась кровавыми убийствами, религиозным мракобесием, изменами. Любовью, страхом, одиночеством, радостью. Что если эта коллективная душа, в тот момент, когда все люди, когда-то бывшие ее частью, питавшие ее своими чувствами и эмоциями, бывшие для нее проводниками в реальный мир, покинули ее, – оставшись одна, слепая и глухая, осознала близость своей кончины. И вот, в преддверии своего смертного часа, понимая неизбежность смерти, город начинает искать способы выжить и для этого создает всех этих призраков. Вдыхая в них жизнь и вложив в них свою душу, он пытается спасти себя, убежать от надвигающейся катастрофы.
И…
Тут она холодеет, и лоб покрывается испариной.
…вдруг я тоже не более чем призрак, всего лишь порождение этой коллективной души. Вдруг меня воскресил сам город, чтобы продолжить во мне свое существование.
Катя часто моргает, и крутит затекшей шеей. Она понимает, где находится, понимает, что стоит в центре школьного музея, но ощущения у нее такие, будто ее бесцеремонно вырвали из краткого беспокойного сна. Руки непослушными и безвольными веревками висят вдоль тела.
Изо рта по подбородку стекает слюна. И кажется, стекает уже не одну минуту.
Она вытирает ее ладонью.
Ключи, – слово, как холодный северный ветер, разогнало муть, заволокшую сознание, – ты пришла сюда за ключами. Давай, двигай.
Тяжело переставляя затекшие ноги, она подходит к неприметным дверям между двумя стеллажами и, отворяя их, оказывается в крохотном подсобном помещении.
Пахнет чистящими средствами и влажными гниющими тряпками. За узким одностворчатым окном по-прежнему стучит дождь. В рассеянном красноватом свечении, льющемся с улицы, она замечает на стене доску с крючками, на которых висит пять или шесть ключей.
Включив камеру на смартфоне и подсвечивая себе, она довольно быстро находит среди них тот, который, как кажется, ей необходим. На бумажном вкладыше в пластиковой бирке, прикрепленной к ключу, написано, – «лев. крыло лестница».
10
После пары оборотов, щелкает щеколда и дверь, заскрипев петлями, распахивается под собственной тяжестью.
На лестнице нет окон и не горит ни одной лампы, поэтому ей опять приходится вспомнить про смартфон.
Медленно переступая со ступеньки на ступеньку, она прислушивается к звукам, доносящимся с первого этажа.
Ей хочется верить, что они лишь мерещатся ей. Но она слышала их, еще стоя у решетки, перегораживавшей главную лестницу. Это были звуки стучащих каблуков, звуки влажных шлепков, нечленораздельного монотонного бормотания, тяжелых вздохов и чего-то еще, чего-то неопределенного, но не менее странного.
Тогда Катя не придала им значения. В ее состоянии, учитывая ситуацию, в которой она оказалась, очень легко было списать их на слуховые галлюцинации, вызванные стрессом и усталостью. Тем более что только так, – галлюцинацией и собственным помешательством – она могла объяснить голос Максима, доносившийся из пустой кабинки в туалете, и многое-многое другое.
И вот сейчас, слыша их снова, и понимая, что они отнюдь не плод ее воображения, меньше всего ей хочется оказаться на первом этаже и узнать кто, или что, источник всех этих стуков, шлепков, скрипов и стонов.
Однако другого выхода нет. Она вынуждена спуститься туда и найти способ выбраться из адской школы. Она чувствует, что отпущенное ей время неумолимо утекает. Она обязана найти сына до того, как откроются шлюзы и город поглотят мегатонны воды, несущейся вдоль реки. Хотя ее уверенность в этом и была поколеблена, информацией, подчерпнутой из компьютера в учительской, – в глубине души она все равно продолжает считать Максима семилеткой, и полагает, что ищет маленького мальчика, которого ей необходимо спасти и защитить от надвигающейся опасности.
Она спускается до пролета между этажами. Вспышка смартфона описывает полукруг и выхватывает нечто бесформенное у основания противоположной стены.
Катя подходит ближе, но, только наклонившись, узнает человека, лежащего на полу.
Прижав ладонь левой руки ко рту, она пытается заглушить вырывающийся из груди крик. Отчасти ей это удается. Со стоном прижавшись к стене, она отводит вспышку от распростертого тела.
Это Мишка.
Тот самый одногодка и приятель Максима, который жил в соседнем подъезде. Мамашу которого она считала глупой пустой кубышкой. Папаша которого парковался как последний мудак, а однажды оставил свой Вольво на детской площадке, въехав колесами в песочницу.
Она узнает его сразу, хотя теперь ему было совсем не восемь лет.
Скорее четырнадцать.
Переборов первую волну тошноты, она вновь приближается к трупу и пробует определить есть ли у того пульс. Но даже простого прикосновения достаточно для того, чтобы понять – парень мертв и мертв довольно давно. Его тело было омерзительно холодным, и начинало коченеть.
Он похож на лягушек, – думает она – которых я ловила в детстве. Ловила и шила для них одежду, пока они не начинали вонять, а животы вздуваться от гниющих кишок.
Неожиданно парень дергается, изгибается, изо рта ударяет маленький фонтанчик крови. Руки раскидываются по сторонам, и скрючившиеся пальцы принимаются скрести по полу. Ноги пускаются в пляс. Он то ли отбивает чечетку, то ли марширует.
Катя в панике отпрыгивает в сторону. Спустившись на ступеньку, она готова к тому, чтобы броситься бежать. Но юноша уже затих. Его голова повернута в ее сторону, он смотрит на нее пустыми ничего не выражающими блеклыми глазами.
Это должно быть посмертные судороги, – решает Катя. Такое бывает. Она читала о подобном в одном детективе.
Мишка улыбается, и она, вскрикнув, спускается еще на одну ступеньку.
Это не судороги. Его улыбка растягивается еще шире.
– Что, думаешь, ты убил меня? – произносит он.
Не просто зажав рот рукой, а запихнув в него целый кулак и даже прикусив его, она медленно пятится прочь от восставшего мертвеца.
– Напрасно надеешься. Я приду за тобой даже с того света…
Раздается треск рвущейся ткани. Толстовка на груди Мишки расходится, обнажая расползающуюся плоть, и из его тела выстреливает десяток тонких изломанных конечностей.
Одно из них оплетает ее запястье, другое ударяется в икру.
Остальные вцепляются в потолок и перила. Тело подтягивается на них, переворачивается и встает вертикально. Щека мертвеца треснула и из нее медленно вытекает вязкая черная жидкость. Улыбка превращается в оскал.
– Я сожру твою душу, маменькин сынок, – орет он. – Я трахну тебя так же, как трахал тебя твой папочка. И насру на тебя так же, как на тебя насрала твоя мамочка. Добро пожаловать на дно своего персонального ада, мудила.
Губы мертвеца, расползаются. Изо рта вываливается раздвоенный язык. Сделав рывок в ее сторону на своих странных длинных суставчатых ногах, похожий на паука-сенокосца, он приближается к женщине на расстояние вытянутой руки.
– Вот что я сказал ему, долбанная блядь, – сипит он. – Перед тем как утащить вслед за собой. Туда, где теперь он горит в вечном пламени геенны огненной. Ну что, ты все еще хочешь последовать за ним? За своим обожаемым маменькиным сынком? Ты все еще хочешь спасти его? Назови свою цену. Что ты готова заплатить? Готова заплатить своей жизнью за его?
Не в силах больше сдерживать овладевшую ей панику, завопив, она дергает руку, освобождая ее от хватки суставчатой конечности, и бросается вниз по ступеням.
11
Ударом ноги распахнув дверь с лестницы, она выбегает в фойе первого этажа и замирает, не веря своим глазам.
По периметру вдоль стен, где только возможно стоят старые офисные стулья неопределенного цвета. Над стульями висят доски, на которых раньше размещались объявления. В некоторых из них учеников старших классов приглашали во всевозможные спортивные секции от айкидо до баскетбола, в других извещали родителей о том, что теперь допуск в школу взрослых производится только при предъявлении паспорта или о том, что у детей должно быть сбалансированное питание, и поэтому всем было необходимо срочно приобрести витамины известной марки в ближайшей аптеке.
Но сейчас вместо объявлений на досках развешены, отвратительные сюрреалистичные фотографии и выполненные в кроваво-черных тонах детские рисунки. На фотографиях в нелепых позах застыли сплетенные человеческие тела. Руки, ноги, груди и задницы – все перепуталось и спаялось в кошмарные бесформенные комки плоти. Изображения оказались копиями недавнего рисунка Максима. Выстраиваясь один за одним, они разворачиваются перед ней в цельную историю, превращаясь в жуткий комикс.
Вот на одном из рисунков появляется полицейская машина. На следующем она перемещается ближе к зданию с колоннами. Через несколько изображений автомобиль останавливается и из него выходит огромный полицейский. А на следующем полицейский уже лежит на ступенях между колонн. Кровь заливает его лицо, окоченевшая рука крепкой посмертной хваткой сжимает пистолет.
Это плохое место, – вспоминает она слова Максима.
Все персонажи этой истории – человек-червь, ворона, клоун в цилиндре с распростертыми в стороны руками, – все двигаются к этому дому, окруженному оранжевыми деревьями, из окна которого выглядывает человек с козлиной бородкой. Хозяин. Человек, что почти всегда ходит в красной маске.
Растения в горшочках на подоконниках и на вертикальных подставках исчезли. Их место заняли игрушки, – раздетые куклы Барби, Братс и десятки других ранее неизвестных Кате. Они стоят в призывных позах, сидят, раздвинув ноги, их широко раскрытые глаза смотрят с похотливой невинностью.
За опорными колоннами, увешанными заляпанными зеркалами, сквозь широкие окна виднеется кусок перил у крыльца и темные разросшиеся кусты. Совсем недавно она стояла там, оттирая запотевавшее от дыхания стекло и стучась в массивную запертую дверь.
Она хорошо помнит, как в недоумении дергала ручку и раздумывала, – пнуть ее или попробовать выбить плечом так же, как поступают герои сериалов на НТВ.
Но теперь нужды в подобных отчаянных мерах нет, – входная дверь приоткрыта. Вставленный в щель между ней и створкой огнетушитель не дает ей захлопнуться.
В противоположном конце фойе, там, где раньше должна была находиться дверь в перемычку и школьную столовую, теперь бетонная стена. Точно такая же, как на втором этаже.
И из этой стены, медленно, как из тела размножающейся почкованием гидры, вырастают не по годам развитые девочки-подростки в коротких школьных платьях с белыми праздничными фартуками. Их уже около десятка и это точные копии школьницы встреченной Катей в музее. У всех одинаковые уже знакомые лица с пухлыми губами и кукольными носами, темная венозная сетка на груди и ногах, зеленоватая кожа.
Сначала на поверхности стены появлялось сморщенное лицо. За ним грудь. Через пару секунд очередная школьница уже выглядит как барельеф. В этот момент у нее открываются глаза, и она делает первый маленький и нетвердый шаг на туфлях с огромным каблуком-шпилькой. После того как из стены появляется вторая нога, за ней еще какое-то время следует липкий шлейф, похожий на тянущееся за пальцами тесто. Затем шлейф рвется со звуком шлепка ладони по влажному телу и школьница в настолько коротком форменном платье, что не составляет труда увидеть все, что находится у нее между ног, изгибаясь и содрогаясь, как зомби из фильмов ужасов, направляется в сторону Екатерины.
Они монотонно бормочут что-то нечленораздельное, иногда томно вздыхают и демонстрируют ей округлые ягодицы.
– Хочешь меня, красавчик? – произносит одна, расставив ноги и призывно крутя тазом.
– Отсоси, потом проси – декламирует другая.
– Помнишь, как ты сверлил дырки в стене между раздевалками и подглядывал за мной? – раздается из-за спины.
Катя бросается к входным дверям.
12
Оказавшись на крыльце, она прижимается к дверям спиной и переводит дыхание.
В воздухе висят кровавые капли. Все звуки стихли разом и неожиданно. Тишина.
Из окон школы льется багровый свет, в котором пляшут бесплотные тени.
Перед крыльцом застыл поток темной воды. Как схваченный морозом или вспышкой фотокамеры.
Она догадалась, что увидит это, только почувствовав обступившее ее безмолвие. Застывшее время, замерший в ожидании мир, балансирующий на грани, между своими двумя воплощениями, между болезненным кровавым адом и уходящей под воду неизвестностью.