Теперь задумайтесь на минуту вот о чём. Если галлюцинация – это своего рода неконтролируемое восприятие, то восприятие здесь и сейчас – это тоже своего рода галлюцинация, но контролируемая галлюцинация, в которой предсказания мозга в настоящее время управляются сенсорной информацией из мира. На самом деле, мы все постоянно галлюцинируем, в том числе прямо сейчас. Просто когда мы согласовываем наши галлюцинации, мы называем их реальностью.
Глава 1
1
Раздался писк домофона и дверь подъезда распахнулась.
Она ожидала увидеть Диму, но на крыльцо вышел незнакомый пижон лет тридцати. Светлый костюм, голубая рубашка в мелкую клетку, галстук с абстрактным рисунком – подобные были в моде во времена ее детства, как правило, их носили герои мексиканских сериалов, при этом ширина галстука должна была коррелировать со статусом его обладателя.
Короткостриженые курчавые черные волосы делали его похожим на успешного столичного еврейчика, банковского клерка с большими амбициями. Он отлично бы смотрелся как в дорогом стрип-баре на Тверской, так и у проекционного экрана на котором дремавшим акционерам демонстрировались бы слайды уверенного роста продаж, кредитов, прибыли и лапши на их ослиных ушах.
В одной руке пижон держал борсетку, другой прижимал к уху золотистый IPhone. Прикрытые глаза придавали всему его облику слегка абсурдную и неуместную томность, а манерно оттопыренные пальцы, гладкое без морщин, кукольное лицо делали похожим на девочку.
– Ну вот. Теперь, никто не берет, – произнес он низким так контрастировавшим с его обликом голосом, и Кате показалось, что он обращается к ней. – А до этого «абонент вне зоны действия сети». Интересно за что я плачу по сто баксов каждый месяц? За то, чтобы в тот момент, когда мне нужна связь, получить вот такой вот пердимонокль?
Мужчина открыл глаза. Он смотрел на нее с нескрываемым раздражением. Ей стало неуютно под этим взглядом. Заныло и заворочалось в животе. Она поняла, что со стороны, должно быть, выглядит полной дурочкой, стоя перед ним с огромным плюшевым медведем на руках.
– Не связь в этой дыре, а полное говно, – произнес он, недовольно тыкая пальцами в экран телефона и пряча его в карман. – Где ты взяла этого медведя?
– На качели… А?…
Он бросил на нее взгляд, которым обычно смотрят не на молодую женщину, а на отвратительного и крайне опасного червя-паразита, вываливающегося из чужого заднего прохода.
– У нас уже был такой. Бросай его и поехали.
Вот так. Ни каких вам «здрасьте» и долгих предисловий. Сразу с места в карьер. Нынче таковы правила съема? Как деградировало человечество за каких-то четырнадцать лет.
– А мы знакомы, чтобы вот так сразу «на ты» и приказывать, что мне делать? – холодно осведомилась у него Катя. Он с первого взгляда не понравился ей. Самоуверенный отталкивающий тип. И чем дальше, тем неприязнь к нему только возрастала.
– Шутка, что ли? – бросил он, направляясь в сторону «Мазерати». – Я не настроен шутить. Поехали, говорю.
Она плотнее обхватила «Плюша», прижавшись к нему лицом, уверенная, что медведь придаст ей силы противостоять натиску незнакомого мужчины. Если он будет продолжать в таком же духе ей не останется ничего иного кроме, как кричать в надежде что Дима услышит ее и быстрее спустится вниз.
«Мазерати» мигнул фарами и, к ее ужасу, мужчина, подойдя к автомобилю, открыл водительскую дверь.
Выходит, Дима солгал и «Мазерати» не принадлежал ему? Тогда за какими ключами он ушел? И о чем он еще солгал ей?
Пижон увидел, что она не сдвинулась с места и его лоснящееся лицо искривилось. В нем появилось что-то знакомое.
Это было выражение из смеси отвращения и злобы. Ей захотелось зажмуриться, сжаться и скулить настолько ей стало страшно от его взгляда и перекатывающихся под толстыми щеками желваков.
Он меня ударит, – подумала она, отлично понимая, что их разделяет десяток метров и просто так ему этого не сделать. Но сердцем она чувствовала, что этому человеку ни десять, ни сто метров – не могут служить преградой.
– Мне что опять тебя упрашивать? Мы вроде обо всем договорились. Если предков дома не окажется, то с Максом будешь сидеть ты. В конце концов, ты его мать – так исполняй свои родительские функции.
– Макс? Вы… Ты сказал Макс? – ей показалось, она ослышалась.
– Да, Макс. Или ты уже забыла, что у тебя есть сын? Допилась уже? Ну не удивлен зная теперь твоё генеалогическое дерево. Надо было послушать в свое время умных людей. Говорили же – от осины не родятся апельсины.
Имя само сорвалось с ее губ.
– Саша?…
Это не было догадкой с ее стороны и нельзя было сказать, что она вспомнила его. Это было что-то инстинктивное, выработанный рефлекс за годы совместной жизни.
Повисла напряженная тишина. Катя ждала реакции мужчины на произнесенное имя, а тот мог ждать чего угодно. И каждый мог трактовать молчание по-разному.
– Ну? – пижон первый нарушил молчание, выпятив вперед уже намечающееся округлое пузо и отведя назад руку с растопыренными пальцами, торчащими из-под ручки, повисшей на пухлой ладони борсетки, рублеными колбасками. – Что? Если нечего ответить, то полезай в тачку, мы и так опаздываем.
Муж? Это действительно ее муж? Ей сложно было поверит в это, настолько он отличался от того мальчика, за которого она вышла замуж.
Она сделала робкий шаг в его сторону.
– И брось этого грязного медведя, на какой помойке ты его нашла? – произнес Александр, грузно плюхнувшись в водительское кресло. – Он испачкает обивку.
– Почему ты так со мной разговариваешь?
– О, боже, ты мой! – мужчина закинул голову, обращаясь к небесам через потолок автомобиля. – Ты опять?
– Как я с тобой разговариваю? – в его голосе появились саркастические нотки, он издевался и передразнивал. – А как мне с тобой разговаривать?
Отвратительный звук шлепка – он ударил кулаком в ладонь другой руки – напомнил школьное фойе, стену и словно отпочковывающихся от нее всё новых и новых школьниц.
Она дернулась, оглядываясь.
– Макса рядом нет, не перед кем ломать комедию и строить из себя влюбленную пару. Мы же вроде уже давно договорились обо всем.
– Договорились о чем? – у нее не осталось ни малейшего сомнения, перед ней муж и он – полный, абсолютный психопат и садист.
– Так, всё! Хватит! – Александр громко хлопнул дверцей, открыв окно, высунулся в него и крикнул. – Или ты едешь. Или я говорю Максу, что его обожаемая мамочка бросила его и сбежала с любовником в Сочи.
– С каким любовником?
– Да хоть с каким! Или мне их всех ему перечислить?
– Ты не посмеешь впутать в это Макса.
– Увидишь. Еще как посмею, – заработал двигатель. Тихое низкое гудение. – Ну?…
Она подошла и, забравшись в салон села рядом с ним.
– Куда мы едем? – спросила она, когда он, вдавив педаль газа, рванул автомобиль с места.
– Домой, и я надеюсь, ты перестанешь задавать дурацкие вопросы и придешь в себя, когда мы вернемся. Конечно, Макс еще мало что понимает, но ему не стоит видеть пьяную истеричную мамашу.
– Я не пьяна… – она понимала, что ведет себя с ним совершенно неправильно. Что она не должна отвечать на его вопросы, не должна оправдываться, лучшей защитой всегда было и остается нападение. Но ничего не могла с собой поделать. Его вопросы, насмешки, интонации – все это заставляло ее мысли путаться. Рядом с ним она чувствовала себя «зайцем» перед троллейбусным кондуктором, студенткой перед комендантом общежития.
– Это еще хуже, – Александр усмехнулся своей шутке, блеснув керамическими зубами. – Значит и у тебя началось? Достойная дочь своего отца? Что прирежешь меня, как он прирезал твою мамашу. Жаль я поздно узнал об этой твоей маленькой семейной тайне.
– Что ты несешь! Мои родители разбились, когда мне было три года!
– Ну да. И придание отнюдь не свежо и не верится уже… Черт! От тебя определенно разит как бомжа. И что на тебе за куртка? С какого собутыльника сняла?
Она как можно незаметней понюхала воротник и рукав, делая вид, что поправляет спутанные и мокрые волосы.
Не только обивка кресел, вся отделка салона выглядели ужасно дорогими. Она прикоснулась к панели, чтобы убедиться, что это красное дерево, а не хорошая пластиковая подделка.
Она лишняя в этом автомобиле. Они с ним из разных миров.
Александр вывел Мазерати на пустой проспект Революции, и машина бесшумной стрелой понеслась по залитой водой дороге. Висевший под зеркальцем заднего вида Микки Маус закачался из стороны в сторону.
Тёмные массивы домов выглядели холодными мраморными могильными плитами. Они мчались по городу-призраку, в который превратился Тиховодск, и она вновь подумала про то, что город, как и святое место, пустым не бывает. Когда из него уходит жизнь, на смену ей приходит смерть. Брошенный живыми Тиховодск заполнялся мертвыми. Она – лишь одна из этих оживших мертвецов, призраков, городское сновидение.
– Ты изменился, – произнесла она в полголоса. – Если бы я знала, что ты так изменишься ни за что бы…
– Как стары и избиты эти причитания… Ты повторяешься, любимая. Начнем с того, что это ты виновата в том, что произошло с нашим браком. Он развалился по причине того, что ты меня никогда не любила. Даже то, что мы оказались настолько разные это ерунда. Это не разрушило бы наши отношения. Разрушила их твоя холодность.
Он всё врет, – она сжала ладонь в кулак.
Они проехали мимо ресторана «Золотой петушок». Яркая вывеска освещала пустую стоянку. Когда-то здесь готовили отличных куриц-гриль, потом им на смену пришла азиатская кухня, где преобладали морепродукты, но название осталось. Она вспомнила, как заходила сюда с Максом, когда ему было около пяти. Она купила ему – острый имбирный лимонад и мороженное. Пока она переписывалась с подругами, он сидел напротив нее серьезный как никогда. Молча разминал ложкой мороженое, ждал, когда она поднимет голову от смартфона и посмотрит на него. И, как только их взгляды встретились, сын произнес твердым голосом: «Он тебя не любит».
Она моргнула. Воспоминание осталось позади. Как и сам ресторан, утонуло в дождливом холодном вечере.
Странно, – подумала она, смотря на яркие вывески магазинов «Эльдорадо» и «Верный», – почему по всему городу до сих пор не отключили электричество? Разве это не следует сделать в первую очередь при угрозе наводнения?
2
– А знаешь, чего я тебе никогда не прощу? То, что ты настроила против меня моего собственного ребенка. Ты с рождения растила в нем пренебрежение ко мне, ты представляла меня монстром, тираном.
– Это ложь…
Я бы не сделала это, если бы ты на самом деле не был монстром, – продолжила она про себя. Откуда у нее такие мысли. Ей не понравилось это воплощение Александра, который вышел из подъезда. Его лоснящееся лицо, холеность и упитанность. Не понравилось то, как он разговаривал с ней. Она практически ничего не помнила о том своем муже, который остался где-то в далеком прошлом, чтобы так думать. Но мысль эта гудела как надоедливая муха, снова и снова стучащаяся в оконное стекло где-то в глубине ее мозга.
– Ты все делала специально. Ты раздражала меня, доставала с одной целью – чтобы я сорвался. Помнишь, как ты на вопрос чем его отец занимается, с такой брезгливой рожей ответила, – опять херней мается. А он, запомнив это, потом целый месяц, увидев меня, кричал – папка-херня. Помнишь? Ты его даже не одергивала. Ты не делала ему замечаний, лишь поощряла всё это.
– Я не помню этого, – ей неожиданно пришло в голову, а не слишком ли быстро она согласилась, что это ее муж. Да, он выглядит как раздавшийся и слегка заматеревший Саша. Расплывшийся и влезший в дорогой костюм. Но где гарантия, что это действительно он?
Гарантия в том, что он выглядит как последний подонок, – подумала она и тут же испугалась и самой этой мысли, и маниакальной убежденности в своей правоте. Мысль родилась внутри, но казалось, не принадлежала ей.
Она оторвала взгляд от убегающей под колеса скрытой толстым слоем воды дорожной разметки, бурлящих потоков у обочин и скосила глаза на мужа.
– Вы отлично поладили друг с другом, – продолжал между тем он, с пухлой нижней губы слетела капелька слюны и упала ему на руку. – У вас образовался такой своеобразный клуб по интересам, – кто сильнее пнёт папашу. С совместными чаепитиями и интимными задушевными разговорами.
Когда он наклонился к ней, ее окутал запах Incense Oud, дорогих мужских духов, которые может себе позволить отнюдь не каждый нувориш.
– Я думаю, ты, просто недотраханная стервозная сука…
3
Если я стервозная и недотраханная сука, то ты – больной псих, – хотела ответить она, но вместо этого лишь что-то промямлила и уставилась в окно.
Они проехали мост перед выездом на окружную дорогу, и ей вспомнился еще один эпизод из их семейной жизни – неудачное путешествие в Испанию. Все начиналось точно так же, – дождливый серый вечер, мост, окружная дорога и трехчасовая поездка в Домодедово. Максу было четыре, он спал на заднем сидении, а они опять ругались. Причины она не помнила, но помнила, что, как всегда по завершении ссоры, муж отвернулся от нее и замолк. Так он поступал почти всегда после того, как заканчивалась активная часть этой сцены – отгораживался от нее, уходил в себя и игнорировал любые ее попытки заговорить с ним. Молчать он мог днями, отвечая односложно и только в случае крайней необходимости. Подобное поведение супруга изматывало ее даже больше, чем скандалы. В эти моменты она всегда ощущала себя виноватой перед ним. Пытаясь наладить отношения, шла на уступки, старалась привлечь его внимание, зачитывая анекдоты из твиттера, но он никогда не возобновлял отношения до тех пор, пока не убеждался, что она полностью морально раздавлена и наказана.
Да. Именно так. С его стороны это было наказанием. Ведь их брак (и сейчас она поняла это с особой ясностью) никогда не был союзом равных. Это всегда была игра в одни ворота, – в ее ворота. Она была студенткой, пытающейся пробраться в общежитие после одиннадцати часов вечера, а он – комендантом этого общежития. Она была всегда виновата, а он всегда прав. Она всегда тащила на своих плечах вину за конфликт, а он выходил из него победителем.
Так произошло и в тот раз. Выоравшись, он молча вел машину, не отвечая на ее вопросы и игнорируя ее.
Даже спустя несколько часов, когда они уже находились в Домодедово и стояли в очереди, ожидая начала регистрации на рейс, он не проронил ни слова.
Сонный Макс, терся возле нее как котенок. Иногда он оглядывался на отца, и взгляд его становился испуганным и удивленным. Он тоже пытался заговорить с ним пару раз после того, как проснулся, но в ответ получил лишь короткое и злобное «Отвяжись».
Сын был заспанный и заторможенный. В любой момент он мог раскапризничаться и запросить колу, хот дог или сникерс. Поэтому Катя решила предупредить возможный каприз и, оставив его с мужем, отправилась к автомату со сладостями и газировкой.
Зал был заполнен народом. Она не проталкивалась между спин и не перепрыгивала через чужие чемоданы, но вынуждена была петлять, обходя огромные очереди у упаковочных аппаратов и стоек регистрации.
Торговый автомат с газировкой, чипсами и шоколадными батончиками оказался в противоположном конце зала. На твердых антивандальных креслах дремало несколько пассажиров. Толстый усатый мужик громко и раскатисто храпел. Получив из автомата банку «колы» и «твикс», она удивленно разглядывала его, думая о том, почему храпящий никогда не будит сам себя. И в этот момент до нее донесся истошный женский крик.
Мать всегда знает, когда что-то случается с ее ребенком. Но не Катя. И не в тот раз. Она лишь удивленно оглянулась и не торопясь отправилась обратно к тому месту в очереди, где оставила Макса и мужа.
Ускорила шаг она только под конец, когда заметила странную суету возле стойки с регистрацией рейса 452Р Москва-Тенерифе – их рейса.
Ни сына, ни мужа не было там, где она их оставила. Нестерпимо заныли зубы, затрещали пломбы. Ее челюсти сжались, словно сведенные судорогой.
Человек десять сгрудились в начале очереди. От лестницы на второй этаж, к ним торопливо шагали двое полицейских. У одного работала рация. Она услышала треск помех и женский голос, разобрать смогла только «… ребенок…».
На спине выступил пот, футболка прилипла к телу.
Протиснувшись между зевак, она вскрикнула, увидев, что они разглядывали лежащего на полу Макса и бледное лицо Саши, сидящего на корточках рядом и пытавшегося его поднять.
– Максим! – закричала она и, отпихнув мужа, впилась в плечи ребенка. Сын открыл глаза.
Жив, господи спасибо тебе, жив.
– Вы мать? – произнес кто-то из толпы. – Он толкнул его.
Она подняла голову. Какие-то люди обступили ее мужа отнюдь не с добрыми намерениями, но полицейские уже были рядом. Женщина в серых капри и с жёлтым рюкзаком указывала на Александра.
– Я все видела, – сказала она Кате. – Мальчик сказал, что хочет в туалет, а этот… он толкнул его с такой силой, что ребенок запнулся за сумку и упал, ударившись головой. Звук при этом был такой, будто орех раскололи.
– Мама, – прошептал Макс и моргнул. – Я просто…
Веки дернулись и нервно сжались. Он опять моргнул, но не так как делал это раньше. Излишне резко.
– …хотел писать.
– Если это ваш муж, – обратилась к ней дама в капри. – Вот что я вам скажу, берите ребенка и бегите от него. Добра с ним не ждите.
– Непременно…
Отпуск был испорчен. Александр не разговаривал с ними все две недели, что они были на Канарах. Каждое утро он собирался и уходил из номера, возвращаясь только за полночь еле стоящим на ногах от выпитого. В случае необходимости он изъяснялся жестами и междометиями
Макс моргал, не переставая в течение полугода. Это оказался нервный тик.
4
На окружной дороге было темно и пустынно. Но сегодня этим она мало отличалась от остальных городских дорог.
Светофор возле заправки «Лукойл» мигал желтым. Яркая неоновая вывеска магазина «24 часа» отражалась на темных лужах и мокром асфальте. Они не один раз заправлялись здесь во время летних поездок в деревню, где у родителей Александра был дом. Старый, деревенский, настоящий. Из почерневшего от времени оцилиндрованного бруса. С покосившимися стенами и покатым полом. И пах он, так же как старые деревенские дома.
Точнее вонял.
В отличие от мужа, проводившего там каждый летний выходной, ей никогда не нравилось бывать в деревне. Она считала себя городским жителем и гордилась этим. Она не знала, чем кабачок отличается от цуккини и не видела никакой романтики в созерцании закатов и в кормлении собственной кровью комаров или клещей. Спустя полчаса в деревенском доме ей переставало хватать воздуха, и она начинала задыхаться. Катя полагала, что виной этому аллергия на деревянную труху или пыль, может быть на не видимую глазу плесень, проевшую стены дома. Поделившись подобными мыслями с мужем, в ответ она услышала, что, если у нее и есть аллергия, – это аллергия на работу.
Конечно, это была неправда. Ей стало обидно, но спорить с ним, возражать и доказывать что-то она не стала, – к тому времени она уже лишилась части иллюзий на его счет. Просто с тех пор всякий раз она начала находить повод, чтобы не ездить в деревню.
Первый месяц Александр злился, но вскоре стал уезжать туда даже в будние дни, уверяя, что строит там баню. Но она догадывалась, что в реальности он там или пьет, или привозит с собой проституток.
На лобовом стекле мелькнуло вульгарно накрашенное женское лицо. Глаза с поволокой томно прикрыты, губы в яркой влажной помаде. Облик проститутки истекающей похотью. Женщина облизнула губы и улыбнулась. На смену ему всплыло лицо седого мужчины с аккуратной клиновидной эспаньолкой. Он выглядел озабоченным, его губы шевелились, он о чем-то спрашивал. Затем еще одно лицо, расплывчатое и смазанное, за ним еще. Её затянуло в омут из сменявших друг друга глаз, ртов, всклокоченных волос и лысых голов.
5
Большое приключение, вот что их ждёт, уверяет её Александр. Сама не зная почему, она верит ему.
Сидя на заднем сидении, она разглядывает поля, и полуразрушенные фермы мимо которых они приезжают.
Раннее утро. Над полями стелется плотный туман. Им полностью скрыты перелески и лощины. Среди клубящихся сгустков, проступая из белесой пелены, показываются и пропадают темные силуэты.
Коровы.
Она удивлена. Ей казалось, их уже давно не выгоняют на пастбища. Неподвижные и жуткие стоят они посреди тумана. Похожие на инопланетные механизмы, скрывающиеся и ожидающие команды от материнского корабля, в этот момент выходящего на орбиту Земли.
– Большое приключение, парень! – повторяет Александр.
Какой я тебе парень, думает она, совсем допился, скоро черти начнут мерещиться.
Но вслух не произносит ни слова.
Вся ситуация кажется нелепой. Начать с того, что она сидит на заднем сидении, куда никогда раньше не садилась. Это всегда было место сына. Он легко пробирался между креслами, Александру не приходилось для этого даже опускать спинку или отодвигать их. Для нее же отсутствие вторых дверей являлось той причиной, по которой она возненавидела эту машину.
А впоследствии и мужа.
Они собирались купить просторный семейный кроссовер. Год готовились, выбирали модель. Рассчитывали так чтобы не влезть в большие долги. Наконец выбрали – «Шевроле Траверс»
Она отчетливо вспомнила тот день, когда Александр уехал в салон. День, который стал одним из самых ужасных в ее жизни.
Она сидела у окна, пила кофе, наблюдая за коротким отрезком подъездной дороги, огибающей торец соседнего дома. Ожидая появления хетчбэка цвета бордовый металлик, она не обратила совершенно никакого внимания на двухдверный автомобиль, влетевший в их двор на какой-то космической скорости.
Когда машина затормозила возле их подъезда, и из нее вышел Александр, Катя, не поверив собственному зрению, прижалась лбом к окну и протерла глаза. Чашка с кофе в другой руке задрожала. Напиток выплеснулся на подоконник.
Муж переступил порог с улыбкой дебила. Он сиял как лампочка, лыбился как малолетний олигофрен. Шокированная, она смогла произнести лишь одно:
– Зачем ты это купил?
– Круто ж, – ответил Саша, и, не разуваясь, прошел в детскую.
– Макс, – услышала она его голос. – Собирайся! У нас теперь такая штука есть!
Сейчас, сидя на заднем кресле «Мазерати», на месте своего сына, со странным ощущением стороннего наблюдателя она спрашивает себя, а не видит ли она все это глазами Макса? Может такое быть, что все эти видения каким-то образом связаны с ним? Может она переживать его воспоминания?
Но это предположение кажется, еще более нелепым, чем все ее предыдущие мысли, включая откровенно бредовые, вроде тех будто она умерла или что ее похитили инопланетяне.
Когда они сворачивают на подъездную дорогу к дому, мир вновь совершает кульбит и после секундной круговерти лиц, среди которых она уже начинает выделять знакомые и примелькавшиеся, – например, мужика с эспаньолкой, – она оказывается посреди лужайки на участке за домом.
6
Она была тут всего несколько раз в жизни, но узнает ее сразу. Две молодые яблони, кресло-качалка, рядом с которым валяются три пустых пивных бутылки. Она смотрит на кресло почти с ненавистью. Оно вызывает у нее неприязнь из-за внезапно нахлынувшего озарения, – именно на этом кресле ее муж любил не только предаваться похмельной дреме, но и трахать блядей, которых привозил сюда.
Правее кресла, возле одинокой заросшей клубничной грядки стоит низкий деревянный стол. Вся его поверхность измазана кровью. Возле стола металлическая клетка, в которой, смирившись со своей участью, или же просто не осознавая, что их ждет, друг напротив друга сидят две курицы. Рядом с клеткой держа в одной руке топор, а в другой слабо трепыхающуюся, но еще живую птицу стоит Александр.
– Осталось, еще три. Ну-ка, пацан, покажи, на что ты способен, – говорит он, обращаясь к ней. – Не все же тебе в игрушки играть. Когда-то надо и мужиком становиться.
Она чувствует, как от неприятного холода немеет низ живота, но подчиняется, подходя ближе.
– Бери ее за ноги, – говорит муж, протягивая ей курицу. – Твоя задача крепко держать и не отпускать ее даже когда все будет закончено. Понятно? Отпустишь, только когда я тебе разрешу.
Она берет курицу и та, вероятно ощутив, что ее хватка значительно слабее, начинает дергаться и хлопать крыльями.
– Прижимай ее к столу, – командует муж. Он улыбается широким нечеловеческим оскалом. Она не помнит, чтобы видела раньше, чтобы он так улыбался.
Покорно прижимает птицу к измазанному кровью дереву, полному трещин и заусениц. Та все еще слабо дергает конечностями, не отводя от Кати взгляда полного отчаяния и панического ужаса. Кате кажется странным, что курица не издает ни звука. Может это существо не так глупо, как обычно считают люди? Может она понимает, что крик ей уже ничем не поможет. Крик не способен остановить ни челюсти хищника, ни топор мясника. Он лишь заберет последние силы, которые могут пригодиться в решающий момент, когда противник даст слабину.
Мне есть чему поучиться у… – думает Катя, но мысль обрывается и остается незавершенной в тот момент, когда Александр, закинув руки, одним быстрым движением отрубает курице голову.
От неожиданности она вскрикивает. Кровь мелкими капельками орошает лицо и руки. На какой-то миг ее хватка слабеет, и обезглавленное тело птицы вырывается на свободу. Громко хлопая крыльями, оно падает со стола, но не затихает, обагряя траву, а принимается бегать вокруг них, натыкаясь на ножки стола, кресло-качалку и пивные бутылки. Из обрубленной шеи толчками хлещет кровь.
– Я тебе говорил, держать! – кричит на нее Александр. – Ты можешь, сделать что-нибудь нормально? Ты, маленький пидор! Теперь давай лови ее!
Он бьет ее по лицу. Клацают зубы, и рот наполняется кровью. Слезы брызжут из глаз, она падает на землю. Тяжелый запах сырой травы, влажной почвы и собственного страха бьет в нос. Резкий густой и терпкий.
Тело курицы падает рядом с ней, и Катя обнимает ее, прижимая к себе. Она слышит свой сдавленный шёпот.
Я не ты, не глупая птица.
Собственное тело не подчиняется ей. Им овладел кто-то чужой. Он открывает ее рот, сжимает ее грудную клетку.
Я кукла-вуду. Я плакать не буду. И запомни, я ничего не забуду.
Шепчет он ее ртом.
Придет день красной смерти, когда я надену маску и убью тебя.
– Вставай, поднимайся, – говорит ей Александр. – Вытри свой сопливый рот и за дело. Я сделаю из тебя мужика.
Он достает из клетки новую курицу и протягивает ей топор.
– Теперь, твоя очередь, салага. Когда я скажу, ты со всей своей силы должен врезать топором ей по шее.
Топор кажется чудовищно тяжелым. Она еле способна удержать его в одной руке. С зазубренного лезвия на ее кроссовку падает темно-алая капля. Катя понимает, что ее сейчас вырвет.
Александр, кладет птицу на стол и прижимает окровавленными руками.
– Давай, сделай это, – обращается он к ней. – Покажи мне, что ты достоин, носить яйца в трусах и ссать стоя. Бей точно под голову. Так ты сделаешь это одним ударом.
Она отводит руки, но дрожащие обессилевшие пальцы разжимаются и топор выскальзывает из них.
– Я не могу, – произносит она. – Не заставляй меня.
– Что? – глаза Александра превращаются в две маленькие щелочки – Если ты не сделаешь это, то я сделаю с тобой то, что заслуживают все маменькины сынки. Сделаю так, чтобы ты всю оставшуюся жизнь мочился только в бабских сортирах.
– Не надо… Я не могу…
– Возьми в руки этот сраный топор! – кричит на нее муж. – Баба, пидор! Бери топор и сделай то, что надлежит делать мужику.
Она смотрит на его правую руку, придавившую тело курицы. Смотрит в ее глаз, умоляющий о пощаде, на мутное лезвие топора, испачканную деревянную рукоятку и думает, что могла бы промахнуться. Такое ведь может случиться с неопытным мясником? Промахнуться и отрубить ему руку. А потом, тупой частью случайно угодить ему в висок.
Чтобы не мучился.
– Давай, не будь пидором! – орёт муж. Капелька слюны падает ей на щеку и отвращение к нему придает ей решимости.
Рука, она отрубит ему его гребанную руку, чтобы он больше никогда ни на кого не поднимал ее. Замахнувшись, она со всей силы опускает топор.
Голова курицы отлетает на клубничную грядку.
– Ты сделал это! – кричит Александр и подхватывает ее, приподняв над землей. – А завтра тебя ждет десерт, немного сладенького для настоящего мужика!
7
«Мазерати», скользя по залитой воде дороге, свернул с окружного шоссе, и они вновь оказались в городе.
Между однотипными «хрущевками» по сторонам разбегались наполненные темнотой и дождем узкие улицы и короткие оканчивающиеся тупиками переулки. Наглядная агитация времен СССР на торцах зданий, и выложенные отличающимися по цвету кирпичами года постройки, могли сбить с толку любого путешественника во времени. Смотря на них, еще острее ощущалось, что привычное человеческое время исчезло, годы и столетия сжались, перемешались, спутались в клубок. Жилые кварталы прерывались обширными пустырями там, где когда-то находились ныне пришедшие в упадок или закрытые предприятия. Принадлежавшие им территории, кое-где все еще огороженные бетонным забором, заросли огромным в человеческий рост чертополохом, среди которого торчали, крошащиеся бетонные плиты и ржавели остовы брошенных автомобилей.
Мазерати вспарывал наступающую ночь как нож, взрезал ее светом ксеноновых фар.
Район без гипермаркетов.
Подобный имеется в каждом городе. Как правило, даже в светлое время суток, родители не советуют своим детям гулять по его сморщенным тротуарам, среди его унылых молчаливых домов. Это вовсе не городская окраина, как можно подумать. Нет. Бывает, окраины отличаются от центра в лучшую сторону. Подобный район способен оказаться где угодно, в любой части города. Это городская клоака, городской изгой.
Район без гипермаркетов.
Здесь всегда темно и сыро, а из-за того, что он находится в низине, в излучине Черемухи, на улицы часто наползает туман. На обочине растут корявые неопределенного вида деревья, на которых почти никогда не бывает листвы. Люди, которые попадаются на встречу, такие же, как эти деревья – неопрятные, скособоченные, одетые в черное. Их лица скрыты под капюшонами, но вы знаете, что их губы никогда не растягиваются даже в самой неуловимой и призрачной улыбке. Катя, не могла предположить, как и кто может здесь жить. Она и в страшном сне не была способна представить, что когда-нибудь ее семья переедет сюда.
Прозрачный облик женщины с рыжими волосами и ярко накрашенными, на грани с вульгарностью, губами на краткий миг вновь вернулся на лобовое стекло. Она ехидно улыбалась, казалось, ей было что-то известно и ее распирает от желания рассказать и похвалиться перед Катей.
Женщина повернулась в профиль.
– Римма? – выдохнула Катя и посмотрела на мужа. Александр продолжал смотреть на дорогу, не обратив внимания на ее сдавленный шепот.
Не узнала она ее раньше потому, что у Риммы были не рыжие, а тёмные волосы (которые она еще к тому же подкрашивала) и короткая стрижка. Познакомились они во время учебы в университете. Она была на два года младше Кати и жила с ней в одной комнате в общежитии. Были ли они подругами? Скорее, да. Они часто встречались, сплетничали и пили «мартини». Римма жила по близости. Часто приходила к ней в гости. Сидела с Максом, когда он был еще крохой.
Она вспомнила об отвратительном рыжем парике, найденном в сумочке. Достала его не менее брезгливо, чем в первый раз.
Значит, это парик Риммы? Но зачем? Почему она его надевала? И как он оказался в ее сумочке?
– Одень, и всё поймешь, – раздалось за спиной.
Она скосила глаза и, хотя никого не заметила, ощутила уверенность, что вернулся ее карлик.
Я не буду с тобой разговаривать иначе муж примет меня за чокнутую, – подумала она и тут же услышала в ответ:
– И не надо я и так знаю все, о чем ты думаешь. Или ты забыла?
Она бросила взгляд на мужа.
– Да. Он не слышит меня. Так же, как не слышал меня полицейский. И ты сама знаешь почему.
Потому, что я сошла с ума, – подумала она.
– Хочу обрадовать ты еще в своем уме, но и огорчить одновременно – все гораздо хуже. Поверь в конце этой истории ты, возможно, пожалеешь, что не сошла с ума. Вероятно, своевременное безумие было бы для тебя наилучшим выходом из сложившейся ситуации. Но в любом случае уповать на это следовало ранее, сейчас уже слишком поздно. Теперь тебе надлежит просто делать то, что требует от тебя ситуация. Плыви по волнам и не думай ни о чем. Что тебе хочется сейчас больше всего?
Она посмотрела на парик. Провела пальцами по рыжим жестким, напоминающим леску, волосам. Он не только вызывал отвращение, но также и возбуждал. Насколько мерзкий и похотливый предмет. Что будет если всё-таки одеть его? Как она будет выглядеть в нем? Когда-то еще на первом курсе (было с ней это на самом деле или нет, она не могла ручаться) у нее было желание придать волосам подобный оттенок, но дальше желания, как обычно, у нее ничего не пошло. В последний момент, уже когда она стояла в ванной с тюбиком оттеночной краски в руке, цвет показался ей слишком вызывающим, – а что подумают окружающие, не будут ли они останавливаться и провожать ее долгим тяжелым взглядом.
Может, надо было больше экспериментировать, быть смелее. Тогда и…
...мужа бы ей удалось удержать…
…муж разговаривал бы с ней совсем иначе.
Непреодолимое желание надеть парик росло и крепло с того момента как она достала его из сумочки. Оно напоминало ноющую боль в зубе, которую стоит заметить, и она вас уже не отпустит, которая будет только усиливаться, если вы попробуете ее игнорировать.
Не отдавая отчета в своих поступках, будто одурманенная обезболивающим, Катя надела его и посмотрела на свое отражение.
Кажется, совсем недурственно, решила она, поправляя и выравнивая парик, заправляя и пряча под него собственные волосы. Вместе с вульгарностью он придал ей несколько нахальный и смелый вид.
Вспыхнуло и мгновенно погасло сожаление, что у нее нет такой же красной и яркой помады, как у призрака Риммы, на лобовом стекле. Тогда бы она выглядела настолько же привлекательной, сочащейся вожделением и страстью.
– Тебе так нравится? – спросила она у мужа. – Может быть, мне стоило…
«Мазерати» взвизгнул тормозами. Катю дернуло вперед, ремень безопасности сполз вверх и впился в шею. Она с возмущенным возгласом готовым сорваться с губ обернулась к Александру, но увидев его лицо, сразу сжалась, как забитый зверек в предчувствии удара злого хозяина.
Съехав на обочину, муж выключил двигатель. Его лицо было бледным. Он не смотрел на нее, уставившись вперед на терявшуюся в темноте дорогу. Глаза блестели. Под щеками ходили желваки.
– Откуда это у тебя? – спросил он. Его голос дрогнул, глаза лихорадочно дернулись из стороны в сторону, и она догадалась, что он скрывает за злобой и ненавистью удивление и панику.
– Я… – как всегда она принялась искать себе оправдание, но тут же осеклась и замерла, раздумывая, стоит ли ей рассказывать мужу, где она нашла парик? Можно ли преподнести это так чтобы он не счел ее сумасшедшей? Так чтобы ее словам можно было поверить?
– Потом расскажу, дома.
Главное сейчас – вернуться к Максу, увериться, что с ним все в порядке.
– Где ты это взяла! – закричал он на нее. – Говори немедленно!
И внезапно, со всей отчетливостью, она вспомнила, как застала их в спальне.
8
В начале того года Александр сменил работу. С должности простого советника он перешел на должность финансового директора, но ходил мрачнее тучи, объясняя все выросшей нагрузкой. Она закончила работу раньше, чем ожидала, и не торопясь отправилась домой, раздумывая, уж если у нее появился свободный вечер, как бы порадовать мужа и заставить его, наконец, расслабиться и, забыв о проблемах, насладиться временем со своей семьей. И хотя ответ на этот вопрос был известен ей давно, – это секс и еда, – но нужно было разобраться с деталями, ведь в них, как известно, скрывается дьявол.
Первым делом, когда он придет она затащит его в ванну и сделает ему феллацио. После ванны сытный, но не слишком ужин (ей меньше всего хотелось, чтобы сразу после ужина он захрапел), просмотр пары эротических клипов (она сделала в уме отметку, о том, что их еще предстояло подобрать) и основное блюдо, которое будет подано в спальне на огромной кровати с зеркальным изголовьем.
А после этого они отправятся к его родителям за Максом. И может быть она предложит ему уступить ей управление «Мазерати». Если все пройдет хорошо, она была готова принять этот автомобиль в члены семьи вместо бордового хэтчбэка, оставшегося в тускнеющих мечтах.
Так в мыслях о предстоящих событиях она подошла, к дому, поднялась в лифте на седьмой этаж и, вставив ключ в замочную скважину, с удивлением обнаружила, что он не вращается.
Все еще не понимая, что это значит, она машинально надавила на ручку и дверь распахнулась.
Первая мысль была о том, что утром она забыла запереть дверь, но затем ей на глаза попались кроссовки и куртка мужа, в которых он утром уходил на работу. Она вспомнила, как стоя у угловой полки шкафа в прихожей и смотря на дисплей домашней метеостанции, он объявил, что, судя по всему, собирается дождь.
– Возьми зонтик, – ответила она ему из кухни.
– Я на машине, мне хватит куртки с капюшоном – буркнул он. – Я к тому, чтобы ты взяла.
Не похоже, чтобы он ушел босиком и в одном свитшоте.
Так что? Он дома?
Это несколько расстраивало ее планы, но она была готова сымпровизировать и внести изменения в составленный в голове сценарий.
Сняв куртку, Катя застыла. На полу коридора, ведущего в комнату, валялся красный кружевной бюстгальтер. Она не любила цветное белье, но не могла ручаться, что у нее нигде не завалялся подобный.
Что он делает тут? Кто-то рылся в ее вещах? Кто-то взломал, расхваливаемый в рекламных буклетах, славящийся своей защитой замок и проник в их квартиру?
Воры, – она с трудом сглотнула ставшую вязкой слюну.
Сразу вспомнилось, что последние несколько дней их подъезд оставался без присмотра. Женщина, в тот год работавшая у них охранником, взяла двухнедельный отпуск и отправилась в родную деревню, чтобы помочь дочери, неожиданно для всех, в том числе и для акушеров, родившей двойню. Практически сразу в подъезд начали проникать подростки из соседних домов и подозрительные личности, выдававшие себя за неких торговых представителей. Последние, в изрядно помятых костюмах, и в цветных галстуках, кочевали по этажам, предлагая купить у них косметику «Авон», наборы кухонной посуды или чудо-пылесосы, помимо всего прочего избавляющие от перхоти и несвежего дыхания.
Вспомнилась и таджичка-побирушка, позвонившая к ним в дверь вчера вечером и, стоя в проеме, подозрительно рыскавшая глазами по квартире. В руках она держала загадочный сверток, который вероятно должен был быть ребенком, но Александр, выставивший таджичку обратно на лестничную площадку, уверял, что в руке у той была просто большая кукла.
Осторожно, стараясь не шуметь, она сняла туфли. Оставив пакеты с продуктами у стены, вышла в зал.
Дверь в спальню была лишь чуть приоткрыта, и это подтверждало ее опасения, что в квартиру кто-то вломился. Она никогда не закрывала ее, массивные двойные двери играли скорее эстетическую роль, чем заградительную. Пока, как она считала, не было причин закрывать спальню. Если дома был Максим, она и мысли не могла допустить о том, чтобы отгородиться от него. Если же дома его не было, то и отгораживаться им было не от кого.
Катя прислушалась. Ей показалось или она услышала приглушенный шорох и стук, будто кто-то выдвинул и затем закрыл ящик тумбочки?
Проходя мимо мебельной стенки, она взяла с полки маникюрные ножницы, которые лежали возле хрустальной вазы, подаренной кем-то из друзей Саши им на свадьбу. В качестве оружия они выглядели смехотворно, но она и не собиралась вступать в поединок с грабителями. Все что она хотела – это удостовериться в их присутствии, чтобы не выглядеть смешной, когда полиция прибудет на вызов.
Под ногой чуть слышно, под паркетной доской, застонал пол, и она замерла. Пот катился по шее и за ушами, губы пересохли. Она судорожно сглотнула и прислушалась.
Опять донесся тихий шорох и призрачный скрип.
Кто-то из спальни, также крадучись, шёл к ней на встречу? Нет, решила она, скрип раздался с кухни. Вероятно, там приоткрыто окно и доски скрипят из-за перепада температур.
Она сделала еще пару шагов и остановилась возле дверей, восстанавливая учащенное дыхание и не решаясь заглянуть в щель между створками.
Давай, милая – попыталась она подбодрить себя. – Только одним глазом. И главное – помни, чтобы ты не увидела никаких резких движений. Ты должна убраться отсюда так же тихо, как и пришла, чтобы уже из подъезда позвонить в полицию.
Прижавшись к стене, Катя медленно вытянула голову. Взгляд скользнул сквозь щель.
Первое что она увидела – скомканную и сбитую постель на их огромной кровати и лишь затем, чуть сместившись в сторону, голую задницу своего мужа, нависшую над женской головой окутанной копной рыжих спутанных волос.
В мир ворвались звуки, на которые она раньше не обращала никакого внимания, словно где-то в ее сознании прорвало дамбу, – тяжелое сопение мужа, шелест одеял, постанывания и причмокивания рыжей сучки, обсасывающей его кривой член.
Когда муж в очередной раз отстранился, давая отдышаться рыжей потаскухе, и та поправила сбившийся парик, она узнала ее. Это была Римма.
Та самая Римма, которую Катя считала своей подругой и подругой их семьи. Та самая, которая часто сидела с Максом, когда они с мужем ходили по театрам и музеям. Которая втайне от родителей дарила ему шоколадные конфеты и называла маленьким принцем. С которой она несколько раз обсуждала интимные подробности своей семейной жизни. Которая делала вид, что сильно переживает из-за характера ее мужа и их размолвок. Которая не раз уверяла её, что Катя и Александр – отличная пара, и она сделает все, чтобы не дать их браку развалиться.
Так вот как ты не даешь развалиться нашему браку! Вот для чего ты так усердно набивалась в друзья семьи! Ты, должно быть, выслушивала мои исповеди, а про себя думала, как бы поскорее прыгнуть в постель к мужу этой тупой курицы?
Первым желанием Кати было ворваться с воплями в комнату и искромсать их маникюрными ножницами. Но, уже сделав шаг, остановилась, поняв, насколько это глупо. В лучшем случае она будет выглядеть жалкой, словно сбежавшей из дешевого сериала. Что может быть более отвратительным и унизительным чем обманутая подругой жена.
Руки тряслись, от злобы на себя, на собственную бестолковость и доверчивость, и ненависти ко всему миру. Чуть не разрыдавшись во весь голос, она медленно и также крадучись попятилась в коридор. Там обулась и выбежала из квартиры, хлопнув дверью и уже не особо переживая, услышали они ее или нет.
Выйдя из подъезда, Катя еще какое-то время держалась. Вокруг было много людей и казалось, все они подозрительно косятся на нее, будто знают, что она – та самая жалкая и никчёмная, бестолковая жена, которой муж изменял прямо у нее под носом.
В конце концов, найдя уединению скамейку в небольшом сквере возле Дворца Культуры, где в этот час было совершенно пустынно, закинув голову, она взвыла, как подстреленная волчица.
На пылающее лицо падал первый мокрый снег. В небе висели низкие темные тучи. В этот день она впервые в своей недолгой жизни в серьез подумала о смерти.
9
Она очнулась от воспоминаний, как от тяжёлого похмельного сна. Облизнула губы. Язык показался горячим и шершавым. Муж все еще смотрел на нее с изумлением и ненавистью. Хотя только что она вновь пережила мучительно долгий и страшный день, в реальности прошло лишь несколько секунд. Может минута.
– Знаешь, что мне интересно, – спросила она у него, не удивившись тому, до какой степени холодно и отстранено прозвучал её голос. Перед ней сидел не просто чужой человек, не незнакомец. Александр стал для неё чем-то неодухотворенным. Чем-то вроде валуна на обочине дороги. Нескончаемого дождя. Он больше не был для нее человеком.
Не был и воспоминанием.
– Мне интересно ты изменял мне только с Риммкой или был кто-то еще?
На краткий миг ненависть и злоба окончательно исчезли из глаз Александра, вытесненные страхом. Его лицо разгладилось и вытянулось. Катя впервые убедилась, что фраза про отвисшую челюсть имеет не только фигуральное, но и буквальное значение.
– Наверняка был. И не один раз. Но это не, потому что ты кобель, бабник с чистым тестостероном вместо пота. Ты просто никогда не любил меня по-настоящему, а после рождения сына ты меня возненавидел. Только не пойму почему. Почему, а? Можешь объяснить?
Александр оправился после шока, и взял себя в руки.
– Могу, – в его голосе почувствовалась брезгливая усталость. – Коль тебе отшибло память или до тебя не дошло в прошлый раз. Если кто и не любил другого среди нас двоих, то это ты. Именно на тебе лежит ответственность за то, что стало с нашим браком. Я был нужен тебе только для того, чтобы ты смогла родить. Тебе был нужен ребенок, а не муж. Помнишь, ты сама сказала об этом когда-то? Конечно, не помнишь! Твоя память такая избирательная. Но я помню все достаточно хорошо, помню, как ты изменилась с рождением Макса. Максик – то, Максик – это. Вся наша жизнь с тех пор – это твой сын. Весь твой мир крутится вокруг него. С тех пор я стал лишним. Потому что, первым для тебя был Макс, второе место занимали твои собственные фантазии, но опять же связанные с сыном. Я в лучшем случае был третьим или в призовой десятке.
– Ты просто инфантильный эгоист, – ответила она, несмотря на него. – Как я могла выйти за тебя замуж.
– Вот опять, – Александр устало улыбнулся. – Ты даже не замечаешь этого. Но обрати внимание, что ты сказала «как я могла выйти за тебя замуж». Не – «как я могла полюбить тебя», а просто выйти замуж. В этом ваше отличие. Римма никогда не скажет так, как ты. Я для нее всегда – номер один. Она любит меня.
– Любит? – злоба неистовая и необъяснимая наполнила её душу. – Что эта потаскуха может знать о любви!? Хотя если любовь заключается в обсасывании члена то, безусловно, она в этом знаток.
Александр замахнулся, насколько ему позволил салон автомобиля, и она зажмурилась, ожидая удара. Руки метнулись вверх, прикрывая лицо.
Но вместо того, чтобы выбить ей пару зубов или подбить глаз, он протянул руку и открыл дверь с ее стороны.
– Выходи, – сказал он. – Выметайся. Не хочу больше слышать от тебя ни одного слова. Видеть тебя не хочу.
– Нет, – заявила она, вцепившись в ручку. – Отвезти меня к сыну. Я хочу видеть Макса!
– Макс, Макс. Ты не видеть его хочешь, – он толкнул ее и продолжил давить, выталкивая из машины. – Ты помещена на нем. Больная на голову, истеричка. Твоя любовь сводит его с ума, превращает его в такого же чокнутого, как и ты, неврастеника.
– Нет. Макс…
И все-таки он ее ударил. Костяшки пальцев по касательной зацепили правую скулу. Желая уклониться, она запоздало дернулась и, потеряв равновесие, вывалилась из салона в раскисшую придорожную хлябь.
– Вали к своему любителю соленых клиторов, пусть теперь он везёт тебя домой, – крикнул он, захлопывая дверь.
Взревел двигатель и Мазерати рванула вперед, окутав ее тяжёлым облаком выхлопных газов. Мигнув красными стоп-сигналами, машина исчезла проглоченная ночью.