щедрый хозяин и старается, чтоб я как можно больше потратил в кратчайшие сроки. Сдачу тут хоть и принято давать, но срабатывает принцип: чем меньше дашь, тем больше себе останется. Это мне Машка потом объяснила, после того, как я разделил с Марлой завтрак. Ближе к обеду у нас это получилось. И обед здесь можно разделить. Вот только на ужин не приглашают. Не принято тут мять кровать после заката. Пока Санут в небе, на нее и не смотрят. А потом – спи-отдыхай сам, утро будет раннее, а день – нелегким.
Короче, такие вот правила. Нравятся – хорошо, не нравятся – это только твои проблемы. Мои, в смысле.
Не скажу, что я был очень уж против них, но непривычно как-то, все с ног на голову перевернуто. Обычно, я бабу выбирал и развлечения заказывал, а тут меня, и по полной программе. И что с Марлой у меня так затянется, не думал. И какие пацаны за ней стоят, не знал. И даже не за ней, а под ней. Один Меченый чего стоит.
Здоровый он мужик. Кость широкая, но тощий, как медведь весной. Руки длинные. До колена почти. Ладони, как лопаты. Такими голову прикрыть – и незаметно: голова там, мяч или вообще ничего нет. Да еще шрам на лице приметный. Через лоб, нос и правую щеку. На след от когтей похожий, двойной. Интересно, что за зверушка такие следы оставляет? А сам Меченый на матерого волчару похож. Что еще ни один год будет водить стаю.
Вот только поговорить с ним – за счастье: три слова в час. Это когда у мужика болтливое настроение. Остальные его пацаны держат дистанцию. Наверно, крут я для них. Слишком. Раз уж Марла со мной. Или это я с ней? Ладно, потом разберемся.
А вот Машка стала шарахаться от меня. Как убежденный алкаш от общества трезвости. То хозяина мне хотела найти, чтоб я не пропал сам-один. А когда я вышел на нормальную компашку, стала обходить меня десятой дорогой. Словно и не знакомы мы ни разу. Похоже, у девочки Маши мозги повернуты не в ту сторону. То ларт без хозяина – спасайся кто может!, то ларт, что спит с бабой – конец света и все всадники Апокалипсиса. Так и не сказала, к чему все эти страсти. Но из гостиницы рванула с ближайшим караваном. Как крыса с тонущего корабля. Я едва успел поговорить с ней перед отъездом. Странный такой разговор получился, сумбурный. Так и не понял, чего она от меня хотела. Советовала не задерживаться на одном месте, а почему, не сказала. И с собой не звала. Скорее наоборот. Как я понял, от меня бежала. С теми двумя, что в постели ее кувыркались. Договор попутчиков они так заключали. Забавный, однако, метод.
– А чего ж ты со мной ничего такого? Только на словах…
Как тогда на меня Машка посмотрела! Будто укусить хотела.
– С тобой слова потом были. А с ними – все по правилам.
Я открыл рот, вспомнил кой-чего и закрыл. Молча. А что я мог сказать? Если то, чего было у нас в Храме, было, то, получается, и мы заключали.
– А теперь чего?
– Чего? – не поняла Машка.
– Мы, вроде как, обещали чего-то друг другу…
– Ты мне ничего не должен. Я тебе ничего не должна. Повтори, и мы свободны.
– Обязательно повторять?
– Нет. Хватит и того, что я сказала.
Вот только уверенности в Машкином голосе не было.
Тогда я сказал то, чего она хотела. А потом про нож спросил. В дверь брошенный.
– Я не стала бы тебя убивать. Нож – это не огонь.
А сама в глаза не смотрит.
– Ага, пожалела, вроде как. Или тех двоих побоялась обжечь?
Машка ничего не ответила. Молча встала и пошла на выход. А у двери чуть не столкнулась с Марлой. Сказала ей чего-то, и посторонилась.
В тот же вечер Машка уехала. А Марла… Я так и не спросил, чего ей наговорила рыжая ведьма.
И с отъездом я торопиться не стал. А куда спешить-то? К кому и зачем? Вот надоест здесь, тогда можно и манатки собирать. С караваном прогуляться или на пароме прокатиться там… Говорят, и такое развлекалово здесь есть. Но я за эти дни так ни разу и не видел его. А спросил Марлу, оказалось, раньше аукциона парома не будет. Ладно, подождем. Мне и без него найдется чем заняться. Поспать, поесть, пообщаться с бабой, еще поесть-поспать. Блин, прям, отдых в глубинке, где нет ни телевизора, ни интернета. Веду такой здоровый образ жизни, что сам себе поражаюсь. Если б ни Марла, растолстел бы, к чертям собачим! Правда, есть еще Меченый с пацанами, но махать оружием в их компании меня чего-то не тянет. Я лучше зарядкой займусь. Потом. После аукциона. Дня два до него осталось. Кажется.
26
Меченый по-быстрячку ввел меня в курс дела. Умный он мужик, с понятием. Своих пацанов держит в кулаке. Тех, кто круче его, не задирает. А раз уж мы с Марлой делим завтрак и обед, значит я очень крутой пацан, и меня можно уважать. И развлекать, когда Марлы нету рядом. Не в том смысле «развлекать», а чтоб весело мне было. Короче, это он привел меня на аукцион невест. Посмотреть, выпить на халяву. Ну, и прикупить чего, если глянется.
Простые здесь правила оказались.
То, чего продается, само себя и рекламирует. А зрители и покупатели платят на входе медный грошик – боал – берут здоровую деревянную кружку (на литр, не меньше!) и садятся за стол. И не на лавку там общую садятся – на табуретку. Персональную. Высокую, трехногую и с запасом прочности таким, что не сразу и поднимешь. На века делалась, не иначе.
А сам аукцион в большом дворе организовали. В том, что за гостиницей. Ранул его почему-то загоном называет. Но я пока не видел, чтоб в нем чего-то загоняли. Большие столы во дворе установили. Буквой «П». С разрывом верхней планки. Сквозь этот разрыв и ходят «невесты». По одной. Обносят зрителей выпивкой. Те под стеной сидят. Средина для променада и поединков оставлена. Не невест, а претендентов. Стать им не сложно. Надо только выпить все из кружки, бросить в нее означенную сумму и поставить тару на поднос, с которым ходит «лот номер такой-то». Сколько кружек, столько и претендентов. А дальше – как на обычном аукционе: небольшая разборка между желающими, и победил тот, кто остался. Только в ход не монеты идут – кулаки: кто даст больше, а сам на ногах устоит. Проиграл – ни фига не получишь; в смысле, деньги не возвращают. А не нравятся правила – не играй.
Вот я и подумал, что мало найдется желающих играть по таким-то правилам.
Оказалось, играют, и еще как!
Когда первая «невеста» вышла, я чуть с табурета не упал.
У нее из одежды – кожаный мешок. На голове. С дырками для глаз, понятное дело. И кувшин литров на пятнадцать. В руке. А баба несет его одной левой, правой знаки какие-то делает. Кокетничает, типа. Так ее гулом и топотом встретили. Довольно громким. Хоть по земле не очень-то потопаешь. Всех она обошла, но наливала едва по треть кружки. Может, принято так, может, чтоб всем хватило.
Мы с Меченым ближе к выходу сидели, так что нам выпивка не сразу досталась. Зато успели рассмотреть «невесту» во всех подробностях.
Слышал, говорят «бой-баба» – вот она ею и была. Вроде моей Марлы, только в кости потоньше. И кожа темнее. Красно-коричневая, блестящая, как маслом смазанная. А может, и в натуре, маслом. Из украшений – шрамы. Синей и белой краской нарисованы. В чем прикол, я не понял. А подошла ближе, рассмотрел.
Шрамы у нее были настоящие. Такие от резаных и рваных ран остаются. Если зашить вовремя и лечить правильно. Чтоб воспаления не было. У Марлы тоже шрамы есть. Так она воин, а эта… Потом присмотрелся, как «невеста» движется, как руку свободной держит, да пальцами шевелит, и сообразил: не кокетничает баба – оружие ищет. А его нет на привычном месте. Наверно, голой без него себя чувствует.
И кто ж позарится на такое «чудо»? Неужто найдутся психи?… Я б трижды подумал…
Марла тоже не нежная пери, но ее-то без одежды я потом увидел. Говорить, «останемся друзьями» было уже поздно.
Не знаю, сколько монет платили за первую, но восемь кружек она унесла. И разборка за нее вышла конкретная. Типа, бой без правил, с использованием всех подручных средств. Начиная с табурета и заканчивая личным оружием.
Автомата и гранатомета у претендентов не наблюдалось, копьями и ножами в зрителей не бросали, так что мы наслаждались зрелищем по полной программе.
Как ни странно, раненых было мало, а убитых вообще ни оказалось. Хоть мужики подобрались не слабые. Я рядом с ними как малек-недомерок смотрелся б.
Оказалось, на аукционе не принято убивать. Дурной тон, типа.
Площадку стали приводить в порядок. После боя. А наш слух вышел терзать какой-то певец. Ему принесли помост на низких ножках, покрытый ярким ковриком, и чашу с питьем поставили. Певцом или песнопевцем, как тут говорят, оказался старик, с косой до зада. Даже длиннее. А чтоб не мешала, вокруг тела обернута. И за пояс заправлена. За толстый и зеленый шнурок. Что поверх халата повязан. Полосатый такой халат, пижамной расцветки, и едва до колена. А под халатом зеленые штаны. И шлепки. На босу ногу.
«Крутой», однако прикид у «великого» артиста. Может, ему на новый подать?
Старик шел легко, чуть пританцовывал, и я не сразу врубился, что одна нога у него короче. С ним еще пацан был. Такой же тонкий, узкоплечий, и волосы собраны в косицу. До лопаток. Только у старика она «соль с перцем», а у пацана – темно-коричневая, почти черная. Глаза тоже темные, как у старика. И лица похожие. Может, дед и внук, если певец рано начал, или отец и сын. Младший сын старичка-бодрячка. Не больше семидесяти бодрячку. На вид.
Пока старик усаживался, Меченый мне шептал о нем. С восторженным придыханием.
Мол, ученик самого Многострунного, а песнь исполнит Райсы Четырехлапого. Тоже ученика Многострунного. Почему Четырехлапого? Потому что Райса из народа ящеров, и больше на четырех бегал, чем на двух. Почему бегал? Так он летать научился. Без крыльев. Говорить? Умеет Райса говорить, а как же! И песни про героев сочиняет. Тех, кого видел и с кем путешествовал. Разные у него песни. Про капитана Барга и затерянный город, про халка и Белую Смерть, про аникарцев и камень Накора…
Кажется, за минуту Меченый сказал больше, чем за весь месяц.