[53]. Оберштурмфюрер обессиленно присел в углу на деревянный ящик, к нему подскочила пожилая медсестра – обработать кровоточащие уши смоченной в шнапсе марлей. Он отвёл её руку. Сохраняя каменное выражение лица, женщина вернулась к другим раненым. «За что мы тут воюем? За что?» – закричал лежавший на грязном одеяле солдат. С виду парню едва сравнялось двадцать: ему тут же заткнули рот товарищи по лазарету. Пахло хлоркой, алкоголем, разносился густой запах немытых тел – воды в городе нет с февраля, а купаться в реке мало у кого найдётся желание… Женщины выливали на себя флаконы духов, стараясь заглушить «аромат», по модным пальто, привезённым в сороковом году из Парижа, ползали вши. На кафельной плитке безжизненно повисло красное полотнище с орлом и свастикой. «Ты видишь агонию. И сам это понимаешь». Рауфф дёрнул головой, отгоняя очередную неприятную мысль, и ударился виском об стену. Чёрт. Надо идти, но как себя заставить? Мерзавец Лютвиц наверняка выжил и ушёл от правосудия. А ведь больше не нужно писать доклад с массой документальных доказательств. Он прямой свидетель. Вольф Лютвиц в его присутствии застрелил германского военнослужащего (кстати, как звали этого гестаповца?), покушался на убийство офицера. В составе организованной банды, имеется в виду бешеный псих шарфюрер, с улыбкой отрезавший голову бедняге блокляйтеру.
Он попытался встать. Обессиленно сполз на пол.
Нет сил. Он почти труп. Явно контужен, в глазах красная пелена. Совершенно точно ранен – каждое движение отдаётся болью… Сломал пару рёбер во время полёта и падения. Оружия нет. Даже паршивого перочинного ножа. В башке гремит какофония – оказывается, глухим было ощущать себя куда лучше. Вопли раненых, отрывистые команды офицеров, шорох сыплющейся с потолка земли, сирены снаружи, плач женщин, прижимающих к себе чемоданы с вещами. Удивительно, что горят лампочки, хоть и тускло, – наверное, спецснабжение. Он поворачивался на слова, словно локатор, слыша одно и то же: армия Венка не прорвалась, захвачен аэродром Темпельхоф, русские движутся с севера и с юга, столица в тисках, обещанные свежие части не прибыли. Эсэсовцы неестественно возбуждены, глаза блестят – фюрер с нами, это главное, он не сбежал, не испугался, значит, победа близка. Естественно, они будут стоять до конца. Латвийцев из СС точно расстреляют красные, шведов могут депортировать, но ходят упорные слухи, будто русские без рассуждений ставят к стенке всех пленных из СС. А ведь он служил в «Мёртвой голове», охране лагерей… Его-то в первую очередь не помилуют.
Внезапно с правой стороны шеи Рауфф ощутил адскую боль.
Он застонал, и ему тут же зажали рот. «Что происходит?! Русские? Меня берут в плен?!» Впрочем, дискомфорт почти сразу сменился небывалым блаженством – Альберт в изумлении понял, что недомогание куда-то ушло, исчез звон в ушах, он почувствовал себя абсолютно здоровым. Рауфф уже не пытался укусить широкую ладонь, закрывающую рот, – впрочем, человек, сидящий сбоку, уже убрал руку. Неведомый гость был облачён в кожаное пальто (такое носили старшие офицеры СС), верхнюю половину лица скрывали большие тёмные очки – виднелись лишь сухие, бледные губы. Незнакомец извлёк иглу шприца, воткнутую в шею Рауффа. Тот уже не сопротивлялся, когда ему сделали ещё два укола. Альберт словно налился эйфорией, по жилам бежала бодрость, он чувствовал себя гораздо лучше, чем в любой из прожитых им дней. Ему хотелось улыбаться, прыгать, заливисто смеяться. И главное – он осознавал, что в нынешнем состоянии запросто свернёт шею ублюдку Лютвицу. Альберт повернулся к неизвестному офицеру (вероятно, из секретной медицинской службы СС), дабы поблагодарить его от всего сердца, – но тот, оглянувшись, приложил к губам длинный белый палец. Рауфф, беззвучно повинуясь, кивнул.
– Господин оберштурмфюрер, – бесцветным голосом произнёс человек в кожаном пальто. – Мне нужна ваша помощь. Как я понимаю, вы желаете арестовать, а в идеале ликвидировать комиссара «крипо» Вольфа Лютвица, вкупе с его неприятным помощником – унтер-офицером СС. Официально сообщаю вам: это большевистский шпион, и Лютвиц своей помощью ему поставил себя вне закона. Оба должны быть расстреляны на месте. Вот мои документы – я доверенное лицо главы канцелярии фюрера, рейхсляйтера Бормана. Пожалуйста, теперь слушайте внимательно, что и как вам сейчас предстоит сделать.
Он вплотную склонился к окровавленному уху Рауффа, едва не касаясь его ртом.
Глава 8Хамелеон(Квартал Тиргартен, 10.30 утра, 27 апреля 1945 года)
В Берлине – надрывный вой. Противовоздушные сирены, похоже, не отключаются круглые сутки. Трупы больше не убирают, зато легко и элегантно освобождают от одежды: с убитых солдат первым делом стаскивают самое ценное – сапоги. Я дышу и вижу в воздухе пар – до лета остался месяц, но Берлин дрожит от необычного в это время холода и страха перед большевиками. Мои охотничьи угодья стремительно сокращаются. Русские проникли в пригороды – резиденцию прусских королей Сан-Суси в Потсдаме, вошли в самый центр столицы – Шарлоттенбург, их регулировщицы направляют уличное движение в Сименсштадте, а до рейхстага, не будь фронта, они доехали бы за пять минут. Я постараюсь продержаться ещё пару дней, завершу коллекцию, а потом исчезну. Пути отхода подготовлены – больше я не появлюсь в этом городе никогда. Да и не надо. Мир огромен. Настоящему охотнику стоит посетить и африканскую саванну со львами, и дождевые леса Амазонки, и джунгли экзотической Папуа – Новой Гвинеи. Тема Берлина для меня почти закрыта. Когда я снова поеду охотиться? Интересная мысль. При проявлении охотничьего инстинкта. Через неделю, или через год, или через пять лет. Я немолод, но вполне способен освежевать самую крупную самку без особых проблем.
Куда я направляюсь сейчас? Поближе к фронту, разумеется.
Если, конечно, это можно назвать фронтом. Немцы устроили свалку в каждом доме, заложили окна мешками с песком, загородили бетонными блоками, – а русские запросто разносят самодельные любительские укрепления из пушек, превращая в могилу для защитников. Большевики занимают один квартал, немцы начинают в ответ массированную атаку силами остатков вермахта, фольксштурма и пожилых полицейских, за все двенадцать лет существования рейха ни разу не державших в руках пистолет. Красные расстреливают этих ослов с безопасного расстояния из пулемётов. Я даже не знаю, какие сейчас потери… Десять немцев за одного русского? Или даже двадцать?
Баррикада прямо перед моим автомобилем взрывается.
На капот сыплются обломки дерева и мелкие камни. Похоже, за препятствием никого нет, защитники сбежали. Я притормаживаю – прекрасный обзор, грех не насладиться представившейся панорамой. Беру с соседнего сиденья бинокль, чуть-чуть подвинчиваю… И отлично вижу сквозь открывшийся проём, как в конце улицы немцы и русские схватились в рукопашной. Немного, человек пятьдесят в общей сложности, – с одной стороны взвод, и с другой тоже взвод. Никто не использует огнестрельное оружие. Я наблюдаю, как русский штык (готов поклясться, что слышу хруст сукна) входит в живот лейтенанта вермахта: тот, уронив парабеллум, обеими руками хватается за лезвие – словно в состоянии его вытащить. Пожилой мужчина с повязкой фольксштурма, неловко пригибаясь, спасается бегством. СС-шутце, обернувшись, бьёт короткой очередью «изменнику» в спину – фолькштурмовец падает ничком, сгорбившись, замирает на ступенях полуразрушенного дома. Убийца не успевает вернуться в бой: большевик, обхватив голову эсэсманна локтем сзади, режет ему горло. Другой русский бьётся сапёрной лопаткой, толстый ефрейтор вермахта сбивает парня с ног прикладом, так, что дерево маузера треснуло и моментально краснеет от крови. Триумф победителя недолог – ему в лоб врезается лопатка следующего русского: движения столь быстры, что я не успеваю за ними уследить. Спустя две секунды голова ефрейтора превращена в кровавое месиво, он рухнул в полный рост, как падает мраморная колонна, а лопатка кромсает уже недвижимое тело. На лице красного – торжество, злость и… улыбка. Господи. Как им нравится убивать. Я знаю всё, что немцы делали в их стране… После такого глупо ожидать пощады. Пора ехать, а я не могу оторваться, словно смотрю немое кино (скажу вам честно, всегда его обожал, звуковое не сравнится с картинами старых мастеров, включая запрещённого в рейхе «гнусного образчика еврейского юмора» – Чарли Чаплина). От целого немецкого взвода в живых остаётся трое солдат, они стоят на коленях, опустив головы, не поднимая глаз, их поднятые руки обдувает ветер. У русских тоже потери: семеро лежат на земле, кажется, даже не ранены – убиты, не шевелятся… Я навожу бинокль на лицо одного покойника: парень лет девятнадцати, с лычкой на погонах – мёртв, из носа идёт кровь. Пожилой русский сержант – с густыми усами, приземистый, на груди блестит медаль – вытаскивает из-за пояса револьвер (я отчётливо вижу барабан, неужели у большевиков на вооружении такие старые модели?), вразвалочку идёт к пленным. С усталым, равнодушным лицом стреляет каждому в затылок. Валится на бок юнец-фольксштурмовец, падает ничком средних лет фельдфебель, корчится, завалившись на спину, жандарм с железной бляхой. Сержант убивает их без ненависти, мимоходом, – обычный человек так прихлопывает муху, мирно беседуя за кружкой пива.
У меня ощущение, что он был у нас в плену.
Усач вдруг оборачивается и смотрит прямо на меня – бинокль приближает взгляд, и я невольно отшатываюсь, словно большевик рядом со мной. Он машет рукой, к нему бегут красные, вскидывая винтовки: я не слышу выстрелов, однако в бампер машины со звоном ударяется пуля. Вторая проделывает дыру в лобовом стекле, в паре пальцев от меня. Замечтался, идиот. Забыл, где нахожусь. Я судорожно кручу руль, разворачивая автомобиль, и медленно еду по колдобинам. По лбу течёт холодный пот. Молодец, устроил себе шоу, чуть в башку не схлопотал. Занимайся тем, зачем сюда приехал. Я вижу колонну беженцев, покинувших районы Сименсштадта и Шарлоттенбурга, – в основном женщины (наши мужчины либо на фронте, либо мертвы), девочки-подростки и дряхлые старики. Обвешанные чемоданами, катящие впереди себя тележки с вещами. Волосы у дам покрыты пылью и свалялись в колтуны, но у некоторых, на удивление, накрашены губы. Ладони в мозолях от деревянных рукояток тележек: привыкли, что на кухне и в огородах за них днём и ночью вкалывают «остарбайтерин». Я притормаживаю. Мне нужно выбрать из