Должен признаться – у меня ещё куча планов.
Я выяснил методом проб и ошибок: лучшее время для охотничьего сезона – смутное. Нет, не как Африка. Да, там был трагический инцидент, когда свихнувшийся полицейский из каффров едва меня не застрелил в момент обращения новых людей-леопардов (спас бронежилет, и с тех пор я с ним не расстаюсь), однако в целом – нудная кислятина. Убийство без риска прикольно, но слишком уж безопасно, как резать ножом стадо коров – ходи и втыкай, никакого сопротивления. Увы, киллеры коров считаются мясниками, а не охотниками. Протестировав Берлин, я уяснил: вот прекрасное направление. Страны, находящиеся в военном или политическом хаосе, на твои поиски не отправляют целое МВД со штатом лучших сыщиков. Да, приятно вжиться в образ того же шерифа из Кливленда, дабы делать вид, будто ищешь сам себя, но пока находишься в прошлом, спокойно спать ты не сможешь: в любой момент на твой след может напасть доморощенный Шерлок Холмс или Эркюль Пуаро. Следователи-таланты – не выдумка, особенно если дан строгий приказ главы государства отыскать именно тебя. А военное время идеально. Тут и риск, и адреналин, и прекрасные вольеры для охоты. Когда я вернусь назад, следующим станет путешествие в Россию. Пока ещё не знаю – сорок первый, наверное, сложнее: я не знаю язык (хоть и намерен подучить), любые иностранцы под подозрением и помещаются в лагерь. Но вот конец семнадцатого года кажется идеальным. Я могу быть советником из числа Антанты для белогвардейцев где-нибудь в Омске, офицером германских оккупационных войск в Киеве, латышом – сотрудником ЧК в Москве или Петрограде. А славянок я зря не ценил раньше в качестве интересных для охоты особей. Глупо с моей стороны. Я сам видел – их солдаты сражаются храбро, значит, и женщины не позволят загнать себя влёгкую. Восточные народности издавна привыкли к лишениям, они упорно борются за жизнь в самых критических ситуациях, даже на краю гибели разорвут врага в клочья. Кстати, в текущей войне русские очень хорошо доказали Германии, на что способна их страна, казавшаяся фюреру «колоссом на глиняных ногах». Да и спортсменок там более чем достаточно. Если сравнивать с животными, моё увлечение в России материализуется в виде охоты на тигриц – смертельно опасных, однако безумно красивых. Головы особей этого государства, утопающего в снегах, где вечно вязнут иностранные армии, займут достойное место в моём коллекционном шкафу. О, вы бы его видели. Уникальная вещица, сделана по спецпроектировке – нечто вроде стеклянной конструкции во все четыре стены гигантской комнаты, подобной тем, где в лучших ресторанах Нью-Йорка вызревают говяжьи стейки. Там стоят головы – множество рядов. Они способны храниться не то что годами – десятилетиями. С каждой я могу пообщаться, поцеловать, погладить, достать поиграть… как жаль, в списке не хватает прелестного личика Элизабет Шорт, но что поделаешь… я учился на охотника и коллекционера самостоятельно, некому было мне подсказать. Зато теперь всё прекрасно, и будет только лучше. За двадцать пять лет собрана прекрасная коллекция, коей настоящие ценители откровенно позавидуют.
И главное – я же не собираюсь останавливаться.
Впереди сладость русской охоты. Погоня в ночном лесу. Хрип разрезанной артерии. Горячая кровь. Почему я никогда не ездил в Россию? Ведь я хочу этого давно, на уровне подсознания. И сейчас в багажнике моего автомобиля, связанная по рукам и ногам, с кляпом во рту лежит именно русская особь. Она из «остарбайтерин» – я просто подъехал к толпе, голыми руками под охраной автоматчиков разбирающей завалы у рейхстага, и без объяснений забрал понравившийся мне экземпляр. Особь совсем молодая, лет четырнадцати, откликается на кличку Оксана. О, не надо читать мне нотации. Понимаю – вы сошлётесь на мои собственные заявления: как же так, я ведь не режу молодняк, оставляю размножаться. Типа, ой, вот я ругал покойного Бруно Пройсса – дурак охотится на «остарбайтерин», а это тупое и нудное избиение безвинных кроликов. Всё верно. Однако вы забываете, «что-то пошло не так», впервые меня едва не схватил следователь – значит, придётся на ходу менять привычную схему. Мне нужна восьмая голова – и о’кей, пусть она будет кроличьей. Сейчас у меня нет возможности найти хороший вариант дичи без дополнительных проблем. Взрослые «остарбайтеры» истощены, их кормят объедками, которые не станут есть даже собаки, – полусгнившие картофельные очистки, свекольная ботва, «суп», если таковым можно назвать варево из высохших лошадиных костей. Они измучены, еле передвигаются, многие не имеют даже обуви – их ступни разбиты. Но не всё столь плохо! Я получил в собственность прекрасный образец, кровь с молоком. Дикая, горячая, растущий организм самки. О, такая отлично побежит от меня через весь Тиргартен, дорого продаст свою жизнь, подарив феерическое удовольствие. В общем, я весь в предвкушении. И вот едва я, вконец измотанный событиями дня, направляюсь домой, дабы уснуть, поесть и немножко порелаксировать в любимом подвальчике, как на подъезде застаю неприятную картину. К счастью, ведомый предчувствиями, я оставил автомобиль за углом, решив изучить обстановку перед домом в бинокль. Да, я заранее прояснил на карте штурма Берлина в Википедии: русские не заняли этот район вплоть до 2 мая 1945 года, но… Википедия-то она Википедия, им запросто позволено ошибаться, а вот мне – нет. Значит, подношу бинокль к глазам и вижу… Матерь Божья. Дверь на входе отсутствует (судя по состоянию, её не выломали, а вообще взорвали), неподалёку – наспех сооружённая баррикада, неглубокие окопы и несколько трупов. И самое неприятное – человек в серо-голубой форме шарфюрера СС, давно потерявшей изначальный цвет, грязной и бурой от крови. Он обыскивает мертвецов и переговаривается с другим типом. Fuck, fuck, fuck! Это ведь Лютвиц и другой урод, едва не схватившие меня недавно в парке Тиргартен.
Мысли, налетев одна на другую, скомкались.
Что такое? Неужели Мэддок не разобрался с ними? Сомнительно. Он получил деньги вперёд и свою работу выполняет качественно: за столько лет я не имел к нему никаких нареканий. Без эмоций, сожалений, вопросов – настоящая машина для убийств. И если «заказанные» ему живы, значит, вывод следует один – британец мёртв. Ага, такой момент я тоже всегда учитывал. Мэддок не бог и не может поглощать ртом пули. Ясно лишь одно – эту пару охотников я с самого начала не оценил в должной мере. Теперь на моём пути имеется серьёзное препятствие… ведь портал перемещения в 2018 год расположен в «бункере черепов». Я возвращаюсь обратно к автомобилю, сажусь за руль и быстро размышляю над собственными возможностями. Теоретически, я мог бы попытаться. Их не легион. Всего-то двое. Но если им удалось нейтрализовать (я не знаю, жив он или убит) Мэддока, то опасность куда сильнее, нежели кажется. «Снайперка» на заднем сиденье, я прихлопну их с такого состояния за пару секунд. Да вот беда – ещё тогда, в лесу, я расстрелял все имеющиеся в наличии десять патронов… Пистолет… нет, придётся подойти существенно ближе, а эти мерзавцы умеют убивать, тут мне с ними в крутизне не тягаться. Хм, ну что ж… На моей стороне крайне важный аспект – я-то знаю, когда и чем и при каких условиях закончится штурм Берлина. И что будет происходить очень скоро. Пока я переберусь на квартиру Мэддока вместе с особью… Разумеется, идеальное платье я для неё уже не подберу… но что-нибудь придумаю. Улыбаюсь. Нужно отсидеться всего два дня. Достаточно, чтобы найти пару обойм для «снайперки» – а у Мэддока они есть.
Охота не отменяется. Она обязательно состоится.
Глава 8Разгадка(Подвал Диснея, 0.30 после полуночи, 29 апреля 1945 года)
…Мертвенно-бледный голубоватый свет заливал подвальное помещение. Оно, собственно, было не таких уж больших размеров – где-то сотня квадратных метров. У дальней стены (если смотреть прямо от двери), судорожно хватая ртом воздух, лежал крепко сбитый мужчина. Лицо его выглядело страшно: сплошь покрытое запёкшейся кровью, с закрывшимся от удара левым глазом, в «чистых местах» кожа отсвечивает тёмно-синим – ввиду набухших капилляров. Он дышал тяжело, издавая сильные и тяжёлые хрипы. Язык свесился изо рта, правый глаз почти вылез из орбиты. Одна рука, наскоро перетянутая самодельным жгутом из обрывка ткани, повисла плетью, другая мелко подёргивалась. Человеку не хватало воздуха. Ему казалось, он дышит чем-то вязким и горячим, словно расплавленный пластилин, забивающий горло и протекающий через нос в лёгкие. Каждый вдох давался с величайшим трудом, он чувствовал, как глотает наждак, ощущался вкус крови, мысли расплывались пылью красных пятен.
Брайан Мэддок умирал.
Угасающему мозгу не хватало кислорода – британец находился в комнате-сейфе около восьми часов. Ещё удивительно, как столько продержался: вдвое больше, чем следовало бы. Оставалось несколько минут. Скоро начнутся конвульсии – и всё. Господи, как же глупо. Он не отличал реальность от галлюцинаций: тающее сознание услужливо рисовало красочные сцены. Вот он, ловчайше обманув преследователей, скрывается внутри комнаты-сейфа. Глупцы долбят чем-то снаружи. Наверняка кричат. Возможно, даже стреляют или пробуют взрывчатку. Мэддок их не слышит – броня работает как заглушка. Отлично. Состояние поганое, но, откровенно говоря, случалась пара ситуаций в Афганистане, когда бывало и хуже. Отрывает кусок пропитанного кровью рукава, с третьей попытки вяжет жгут. Слабость страшная, ничего… Через две минуты он окажется в Цюрихе, в офисе штаб-квартиры «Фейербах Лимитед»… Врачи в Швейцарии страшно дорогие, но своё дело они знают. Личная палата в самой современной клинике, мгновенная капельница, перевязки, антибиотики, переливание крови… Через пару месяцев будет как новенький.
Видение показывает – Мэддок подходит к старому телефону на стойке.
Набирает номер. Кладёт трубку. Второй раз крутит диск. В конце комнаты, распаковываясь четырьмя «листами», как коробка, открывается панель. «Одна в другой, во второй третья… словно русская матрёшка», – улыбается умирающий Брайан, хотя со стороны его улыбка больше напоминает судорогу. За панелью – нечто странное. С первого взгляда – огромное (в два человеческих роста) зеркало, залитое застывшим свечным воском молочного цвета, абсолютно мёртвое, посеревшее. Мэддок видит себя, как он в недоумении стоит напротив «зеркала» и, не веря своим глазам, осторожно касается поверхности здоровой рукой. Господи. Он что, бредит? ЭТОГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ.