– Мне нужна твоя наука, Моисей.
– Повинуюсь, господин! – Управляющий поклонился. – Возьми, господин, меня за руку.
Моисей засучил рукав кафтана и подал боярину голубоватую свою руку, – видно, никакие харчи не могли избавить чародея от худобы. Морозов взял большой белой рукой холодное запястье и как бы притаился.
– Думай! – приказал Моисей; на висках его набухли жилы. – Думай. – Струйки пота поползли по его длинному лбу. – Позволь мне удалиться, боярин, к себе. Я принесу тебе ответ.
– Ступай. Да скажи, сколько ждать тебя?
– Не больше получаса, господин.
Через полчаса Моисей вошел в комнату боярина.
– Ну, чего? – спросил Морозов.
– Тебе поможет женщина. Тебя возвысит женщина, но все здание, тобою возведенное, разрушит женщина.
– Разрушит, говоришь?
– До основания, господин.
– Но сначала поможет?
– Поможет, господин.
– Ну и ладно, коли поможет. Разрушит-то не теперь же?
– Нет, господин. Не теперь.
– А мне «теперь» дорого. Ступай, Моисей, занимайся своими делами. Я на тебя не нарадуюсь.
Моисей откланялся.
– Погоди! Поди сюда.
Моисей вернулся.
– Встань на колени, больно длинный, у меня силы нет в ногах.
Моисей покорно опустился на колени. Борис Иванович высвободил плечи из-под собольей своей шубы, набросил шубу на Моисея:
– Носи!
– О господин! – Моисей коснулся лбом вельможной ноги. Поднялся, пошел, держа шубу перед собой на вытянутых руках.
Вышел и тотчас вернулся:
– Господин, в немецкой слободе беспорядки. Большая драка, господин.
– Плещеев, что ли, пожаловал?
– Плещеев.
– Позови.
Леонтий Стефанович Плещеев, маленький, улыбчатый, остановился у порожка.
– Проходи, Леонтий Стефанович! – пригласил Морозов. – Чего там приключилось?
– Да подрались.
– Кто же подрался?
– Посадские с немцами.
– Ну, расскажи.
– Андрей Всеволожский, родной брат царской невесты, в кабаке «Под пушками» кричал, что он, Андрейка, избавит русских купцов от немецкой напасти.
– Кто же это его надоумил купцов защищать? Кто у него за столом сидел?
– Разные люди сидели. Да и я, грешный, тоже с ним сидел, – потупил скромные глаза Леонтий Стефанович.
– А драка как же приключилась?
– Сначала Андрейка грозился купчишек от немцев избавить, как сестра обвенчается, а потом переменился. «Я, – говорит, – тотчас вас избавлю от немцев. Пошли на слободу стеной!» И пошли.
– Не зашибли Андрея Федоровича? – спросил Морозов.
– Зашибить не зашибли, но побить побили. Большая драка случилась. Сотен шесть была немцев.
– Шесть сотен! – вскочил Морозов со скамьи.
– Да ведь и посадских с купчишками было сотен никак семь, а то и все восемь.
– Стрельцов послали – унимать? – быстро спросил Морозов.
– Без стрельцов обошлось. Немцы так славно дрались, что пришлись нашим по сердцу. Купцы на мировую дюжину бочек выкатили и с пивом, и с медом.
– Слава тебе Господи! – перекрестился на икону Борис Иванович. – Ох уж мне эти царские родичи! Ты чего, Леонтий Стефанович?
А Леонтий Стефанович грохнулся на колени и тыкался лбом в пол:
– Жена, благодетель мой, Борис Иванович, вконец меня загрызла. Все, говорит, на службе, а ты один не при деле.
– Встань, Леонтий Стефанович. Службу ты получишь у меня самую доходную. Потерпи!
– Я потерплю, Борис Иванович!
– Потерпи! Ты мне такой ныне дороже. А теперь пойди к Моисею, получи малое. Большое сам возьмешь. Дай Бог, чтоб все было так, как мне задумалось.
– Позволь, Борис Иванович, к ручке.
– Целуй.
4После вечерни Стефан Вонифатьевич беседовал со своим духовным сыном. Говорил о земном и о небесном предназначении брака, о легкомыслии жен и очень долго о безобразиях Андрея Всеволожского, который одной крови с Евфимией Федоровной.
Когда-то отец Стефана Вонифатьевича скосил у Всеволожских заливной луг, а Раф застал его, отобрал и сено, и лошадей и пустил пешим.
Алексей Михайлович про то знать не мог. Он внимал духовнику, строя умное лицо, а сам украдкой поглядывал наверх, на балкончик, с которого царевны слушали службы. И наконец увидал: из-за занавеса махнули белым платком. Государь тотчас с чрезмерной нежностью, но и весьма настойчиво простился со Стефаном Вонифатьевичем.
Они качались на качелях, царь и царская невеста.
– Тише! – шептала она. – Ах, тише!
Но сама с силой толкала доску ногами и летела вниз, зажмурив глаза. А потом они сидели друг против друга, а качели взлетали и падали, несли их, и они смотрели друг на друга, все смотрели, покуда качели не остановились сами собой. Он спрыгнул первым и подержал доску, чтоб ей было удобно сойти.
Теперь они стояли совсем близко друг от друга, и надо было сделать всего два шага. И он сделал один шаг и услыхал ее быстрое дыхание, увидел ее колючие ресницы, хоть свету было – одна свеча. И он собрался с силами, чтоб сделать другой шаг, но тут вбежала царевна Ирина:
– Постельничий тебя хватился!
– Ах, Господи! – оборвалось у Алексея Михайловича сердце, и он, проскочив самое трудное на свете пространство, коснулся неумелыми губами неумелых горячих губ и убежал, счастливый и несказанно гордый.
На завтра было назначено венчание.
5Евфимию Федоровну наряжали в большой царицын наряд. Анна Петровна Хитрово с помощницами старалась.
Ох, тяжел царицын доспех! Каменья все крупные, несть им числа, нашлепки все золотые.
Убирать голову царской невесты Анна Петровна никому не доверила. Каждый волосок натягивала под убрус, как натягивают струны на гуслях. Все посмеивалась, все приговаривала:
– Терпи, девушка! Терпи, милая! Перетерпишь – царицей станешь.
Евфимия Федоровна качели вчерашние помнила и терпела. Больно ей было, а терпела, да наряд на нее такой надели – не вздохнуть, для крика и воздуха бы не хватило.
Стояла, время потеряв. Кожа на лице и та в тоске была, до того волосы натянули под убрус, что моргнуть нельзя.
Подхватили наконец Евфимию Федоровну под руки, повели. А у нее в голове шумит, в глазах темно, слезы глаза заливают, и моргнуть невозможно.
Отворились двери Золотой палаты, царь от нетерпения и радости поднялся навстречу.
Хитрово с боярынями тут и отпустили Евфимию Федоровну. А она покачнулась и упала.
Морозов так и кинулся на Рафа Всеволожского с кулаками:
– Обманщик! Падучая у дочери! Больную царю в жены хотел подсунуть! – И на колени перед Алексеем Михайловичем: – Прости, государь! Не стерпело сердце!
Евфимию Федоровну унесли.В тот же день Раф Всеволожский, отец царской невесты, был поднят на дыбу.
– Давно ли испорчена твоя дочь? – упрямо спрашивал Борис Иванович Морозов.
Раф Всеволожский отвечать не захотел и не дал ответа.
Тогда ему прочитали скорый указ: ехать-де тебе, Раф, в Тюмень воеводой вместе с женою Настасьей и сыном Андреем.
Евфимию Федоровну отправили было в монастырь с приказаньем постричь в монахини, но до монастыря царская невеста не доехала. Карету догнал Артамошка Матвеев. Ехать Евфимии Федоровне надлежало с отцом в Тюмень. Государь пожаловал свою невесту постелью и на словах велел передать: платок и кольцо – знаки царского выбора – оставлены Евфимии на память.
Увезли Евфимию Федоровну из Терема двенадцатого февраля. Пятнадцатого царь ходил на медведя. Двадцать первого еще одного медведя осочили. Двадцать второго, в понедельник, на первый день Масленицы, Алексей Михайлович тешился с медведями на псарне…А между тем было заведено дело о порче царской невесты. Начался сыск виноватых. 6
Судьба Евфимии Федоровны Всеволожской сложилась печально. Отца ее из Тюмени перевели в Верхотурье, потом в Яранск, а через шесть лет всю их семью отправили в дальнюю касимовскую деревню с наказом касимовскому воеводе – на Москву не пускать.
К Евфимии Федоровне сватались. Много было у нее женихов, но всем она отказала и до конца дней своих берегла дареные платок и кольцо.
Глава шестнадцатая
1Тоненький, как былиночка, поводырь слепцов за два года странствий вытянулся, раздался в плечах, на верхней губе пушок потемнел. Сколько ему лет, Саввушка точно не знал, но четырнадцать ему уже давали. Не знал он и дня своего рождения. Матушка поминала, что на Вербное он родился, только Вербное воскресенье и в марте бывает, и в апреле. Одно утешало: родиться в Вербное воскресенье – счастливый знак. На свое счастье Саввушка надеялся, но оно к нему не торопилось. Сколько дорог прошли с братом по городам и весям, от монастыря к монастырю – не нашли другого брата. Вторая зима была уже на исходе – не нашли.
Вот и теперь покидали они спозаранку очередной монастырь. Помолились, подкормились и опять в путь-дорогу.
– Снег крупчатый, скоро весна! – говорил Саввушка, заглядывая в лицо названому брату. – Недели две еще походим, а там надо где-то ростепель переждать. Весной пройдем по засечным городкам, а летом на Соловки. Чует мое сердце: на Соловках его сыщем. А если уж не на Соловках, значит, в Сибирь ушел. В Сибири не сыскать. В Сибири, говорят, ни конца ни края. На Соловки сходим, и в Москву надо возвертаться. А то, может, пока мы его ищем, он сам нас ищет. Кому-то на одном месте нужно сидеть, когда потерялись.
Саввушке приходилось говорить за двоих. Брату нравилось, когда Саввушка не молчал.
– Теперь уже веселей! Пораньше стало светать. Вон какая зорька розовая! А холодно что-то нынче. Поддает зимушка, чтоб летом про нее помнили. Ветром так и пронизывает.
Саввушка повернулся лицом к монастырю, храмы издали были маленькие: утром ноги легкие, хорошо шагают.
Покрестился на сверкающие кресты, побежал догонять брата, брат за все два года ни разу лба не перекрестил.
– До Воздвиженского монастыря, братия говорила, верст сорок с гаком, если по дороге, а если напрямик – то вполовину. У леса, говорили, сворачивать надо. Как пойдем-то?
Брат показал рукой на лес.
– Вот я тоже думаю – рискнем! Чего зря ноги бить? А двадцать верст – что? К обеду поспеем. Здешняя братия не больно щедрая. Да и не с чего им щедрыми быть. А Воздвиженский, говорят, старый монастырь. Богатый!