Свернули на тропу с дороги.
Длинная дорога – долгая, но верная, короткая дорога – шалунья. Промахнешься – втрое отшагаешь.
За лесом было поле, за полем овраг, за оврагом еще овраг. Тропку перемело, жилья не видно. Назад вернуться – себя жалко. Наугад идти – и страшно, и тяжко. А все ж полезли целиной. Не пустыня же, чай! Живут же здесь люди! А ветерок сильней да сильней, зашевелились снега, поднялись, полетели. Впору яму в снегу выкопать да и залечь, пока буря угомонится, пока из сил не выбились, головы пока от страха не потеряли.
А брат старший, как бык, снег толчет, силушка немереная. Только и он ложиться начал. Ляжет в снег, отдышится – и опять вперед. Скатились они вдруг куда-то под гору. На лед. То ли река, то ли озеро – не понять, но повеселели. Возле большой воды деревню скорее встретишь. И уже зачернелось что-то сквозь белую пургу, но в тот же самый миг земля ушла из-под ног у Саввушки. Только и успел подумать: «Вот ведь как смерть находят!»
Падал он долго, все летел, летел, и не на что ему было опереться, и все было в тумане – белым-бело. И сколько так продолжалось, он никак не мог сообразить, но знал, что много прошло дней. И подумалось ему: надо собрать силенки да и попытать счастья. И открыл он глаза, чтоб разглядеть землю. И увидел зеленый луг, а на лугу речку, на речке – мельницу. А потом увидал себя. Он был снежинкой и падал на землю с неба.
«Откуда снежинка-то? – испугался он. – Уж, чай, лето! На лугу вон одуванчики распушились. Господи, не растаять бы!»
– Воды! – вскрикнул он и увидал, что лежит в избе. Изба повернулась раз, другой и стала на месте.
– Слава тебе, Господи! Ожил!
К постели подошел круглолицый, лысенький человечек, бороденка – как грядка продранная.
– Здравствуй, дружок! – сказал человечек, поднося к губам мальчика кружку. – Зовут-то тебя как?
– Савва. – Саввушка выпил глоток чистой родниковой воды и заснул.
2И наяву был июнь. Прикатил он на яром коне.
– И сколько же я себя не помнил, дядя Серафим? – спрашивал Саввушка, сидя у мельничного колеса.
– Долго, дружочек. В полынью ты попал, под лед. Твой друг ли, брат ли – немой – спас тебя.
– А где же он?
– У меня работает, а теперь в монастырь ушел. В Воздвиженский он еще в марте ходил, теперь в Введенский женский монастырь. Это близко. Тут все земли вокруг монастырские.
– А я, дядя Серафим, видел твою мельницу.
– Ты что же – бывал у нас?
– Нет, не бывал… В забытьи видел. Будто бы зеленый луг, на лугу речка, а на речке мельница.
– Не увидал бы – помер. Да ты корешок крепкий, и не такое, думаю, выдюжишь.
– Дядька Серафим, ты уж на меня, Бога ради, не сердись… Ты колдун?
Мельник почесал ладонью лысину:
– Правду сказать, и сам не знаю. Все говорят – колдун, все лечиться ко мне идут: кто за корешком, кто за наговором. Как меня дед мой, отец мой учили, так я все и делаю. Коли идут, значит, помогает… А чертей не видал. Я, как все, в Бога верую. Сдается мне, однако, ко мне идут те, кто черному ангелу верит больше, чем светлому. Пошли-ка, отвару тебе дам перед обедом. Вон как тебя ветром колышет!Названый брат увидал Саввушку на ногах, плакал, как ребенок. Ко всем иконам в доме приложился, перед каждой покрестился.
Хорошая у них жизнь пошла.
Работы летом мельнику не много. Разве плотину где подлатать. Для такого дела – названый брат с его силой.
Лечиться летом люди тоже не любят. И так больно хорошо. Дни долгие, вечера теплые.
Но на Федора-колодезника была гроза.
– Жди дождей, – сказал Серафим. – Много в этом году сена погибнет.
Не ошибся мельник. Пошли затяжные дожди. Тут люди и вспомнили, где у кого чего болит.
Приехала из Карачарова молодая барыня с дитем.
– Помоги, Серафим! Как родился, громко кричал, а теперь не кричит, а словно бы стонет. Тихонечко, а где болит – не спросишь. Три месяца младенцу.
Любаша, жена поручика Андрея Лазорева, исхудала, страдая по сгинувшему мужу.
– Распеленай! – попросил Серафим.
Любаша распеленала.
Серафим посмотрел мальчика, помял волосатой рыжей рукой животик, в рот заглянул.
– Гляди-ко! Семь зубов! Чего Бога гневишь? Хороший мальчишка. Хочешь, чтоб сынок был здоров да весел, глазки утри, да улыбнись, да по чуланам на мешках не катайся в тоске потаенной.
Ласково говорил, а у Любаши уж слезки готовы, покатились.
– Думал я о тебе, – сказал Серафим, делая «потягунюшки» младенцу. – На Лукьяна-ветреника по ветрам гадал на тебя.
Слезы так и высохли на Любашиных глазах.
– Ну, чего ты! – махнул на нее ладонями Серафим. – Птица ты пугливая! Южный ветер мужиком пахнул. Крепко пахнул. Не за горами уже твой муж летучий и не за морями. Скоро будет.
Любаша выбежала из дому. Постояла, прижавшись спиной к дверному косяку, крепко-накрепко зажмурив глаза. Потом кинулась к телеге. Вытащила из-под сена тяжелый узел, принесла в избу, положила в уголок. Быстро спеленала сына.
– Возьми-ка эту кринку! Да не пролей. Попои ребятенка. Не бойся. Питье доброе. Молоко, настоянное на петровом кресте. От многих недугов помогает детишкам. А теперь дай-ка мне твой крест. Ну, чего опять крылышки сложила? Ладно, не надо. Возьми дома чесночную луковицу да и повесь на крестик. Тоску твою разгонит на время, а там и муж приедет.
На дворе дождь опять пошел, а барыня уехала просиявшая.
– Погляди, чего там нам пожаловали! – попросил Саввушку мельник.
Саввушка развязал узел:
– Шуба! А в шубе – полбарана.
– Ну вот, и еда нам, и о зиме думать не надо.
3От Саввушки Серафим секретов своих не утаивал. Знахарству учил и проверял, как ученье в голове у парня укладывается.
– А ну, скажи, как от кашля избавиться?
– Развести в двух стаканах щепоть ржаной муки. Дать отстояться. Воду слить. Осадок поделить на две части. Одну половину утром употребить, а другую – вечером. А если больно глубокий кашель, подошвы ног чесноком натирать.
– А коли горло болит?
– От горла тертую смородину хорошо глотать, помалу. А еще шерстяной чулок намылить и шею на ночь повязать.
– Занозу как вытянуть?
– Истолченные листья лебеды привяжи.
– От мозолей избавь!
– Печеный чеснок прикладывай.
– А как от злого колдуна загородиться?
– Святой репей с девятью колючками под потолок в избе повесь – колдун порог не переступит.
– Гораздо! – похвалил Серафим. – На Ивана Купалу в лес возьму тебя, травы возьму собирать.
– На Ивана Купалу в травах самая крепость, правда? – подластился Саввушка.
– Смотря какая трава. Траву прострел двадцать первого апреля надо брать. Сорвать, а на ее место христово яичко положить, крашеное. Чудесная сила у травки будет. Под основное бревно нового дома ту травку положить – никакой пожар не тронет.
Работы пареньку мельник не давал никакой, и, чтоб харчи чужие не переводить, пристрастился Саввушка рыбачить. Ельцов да голавлей тягал. Большущие голавли попадались у запруды. Голавль – рыба капризная, клюет с разбором, а попадется – большой на реке шум устроит: из воды скачет, стрелой летит, кругами ходит.
Поднимался Саввушка до свету, когда последние летучие мыши прятались по темным углам, вспугнутые первой зорькой. Копал червей за коровником и с двумя удочками садился на низкий тополиный пень у самой воды.
В деревне кричали петухи золотыми голосами, березовый лес на пригорке струился, как речка: блестящие листики на солнце – словно рябь. Шумела, падала сквозь щели в плотине вода.
На такой вот зорьке прибежал из деревни мужик. Увидал Саввушку, взмолился:
– Разбуди Серафима. Он, коли не выспится, сердитый.
– Чего сказать-то?
– Матвей, мол, кланяется. Лесному царю письмо написать надо. Корова пропала.
Разбудил Саввушка мельника, самому интересно, как это лесному царю письма пишут.
Серафим вышел на крыльцо, почесывая бока, поскребывая в бороде:
– Чего тебе, Матвей?
– Серафимушка, над детишками сжалься. Ждали-ждали молочка, чтоб вволю попить, маслица поесть, а лесной царь…
– Ти-хо! – рявкнул Серафим, испуганно оглядываясь. – Шепотом батюшку называй! Шепотом!
– Я шепотом! Прости, Бога ради, – шепотом буду.
– «Буду»! – передразнил Серафим. – Точно ли потерялась корова? А то, может, кто загнал за потраву?
– По всей деревне пробежал – нету. Пастух-то наш, Митька, запил, коровы и разбрелись.
– Гляди, Матвей! В прошлом годе, помнишь, для Родиона письмо я писал, понапрасну потревожил царя лесного. Так Вихрь Вихоревич меня наказал, не Родиона. Крышу-то, помнишь, с мельницы вихрем сорвало?
– Помню, Серафимушка! Да ты не сомневайся – пропала корова.
– Ну, гляди, Матвей! На твоей совести будет. Найдется корова – за дровишками для меня съездишь.
– Да хоть два воза!
– Два так два. Я знаю, ты мужик старательный. Заходи в избу.
Савва про удочки забыл, пошел глядеть, как письмо будут писать.
Серафим принес из чулана кусок бересты, достал из печи уголь, попробовал, мягко ли пишет. Оглядел бересту со всех сторон, нет ли в ней изъянов каких. Сел за стол, на дубовый пенек, уголь взял в левую руку. И наотмашь, от себя, принялся чертить лесные дороги, тропы, лазы. На каждую кривую дорожку да тропку пошептал, чтоб корова на прямую дорогу вышла.
На другой стороне бересты Серафим принялся писать прошение, громко распевая слова:
– «Лесному царю Вихрь Вихоревичу прошение на корову Буренку. Чистое разорение нам пришло. У нас Буренку отпусти доброй волей, лесной ты царь, Вихрь Вихоревич. Мы покуды тебе ничего не думали сделать, а ты нам сделал. Пожалуй нас, отпусти Буренку. Если ты да не отпустишь, мы будем тебя тоже беспокоить, другое прошение писать. На этой стороне у нас корова жила, должна быть у тебя в руках. У тебя есть своя дорога, а крестьянская у нас своя, особенная, куда корову и пошли. Если ты сам по себе отпустишь, мы будем тебя подарить. Так ты отпусти, пожалуй нас».
Серафим перечел грамоту, остался доволен.