Москва готовилась к празднику. Люди молились Богу, наряжали дома зелеными ветками.
В тот день Любаша, полковничья жена, водила в церковь своего сыночка. Вернулась домой, а возле крыльца – свинья зарезанная, чужая. Никто из домашних и не видал, как подкинули.
Чародейство? А может, и того хуже: поклеп собираются возвести?
Кинулась Любаша к протопопице-соседке, к жене Неронова, за советом.
Крыльцо святой водой окропили, а свинью закопали в огороде.
Только управились – загромыхали в дверь. Явился подьячий Земского приказа Втор-Каверза с двумя ярыжками и другим соседом, человеком без роду-племени, без занятия.
– Свинью у меня полковник со своими дворовыми зарезал и уволок! – поклепал сосед, глазом не моргнув.
– Найдем! И обидчика накажем! – пообещал Втор, оценяя оком убранство комнаты, и вдруг сказал: – Хозяюшка, слышал я, опашень у тебя – всей Москве загляденье.
Любаша хоть и слышала про разбойные дела Земского приказа, а не поняла, чего это подьячий про ее платье заговорил. Промолчала.
– А ну-ка, ребята! Поглядите, какое в этом доме варево сегодня!
Ярыжки юркнули на кухню и доложили:
– Вкусное варево!
– Подавайте на стол, будем пробовать, на свинине или нет варено?
Когда Андрей Лазорев прискакал домой отобедать, в доме шел пир горой.
– А вот и хозяин! – воскликнул Втор-Каверза, выбивая о стол мозг из кости.
Лазорев поглядел на домашних, жавшихся по углам.
– Сосед наш говорит, что свинью ты у него в сарае зарезал. Пробуют, на свинине ли у нас обед, – объяснила Любаша.
– На свинине? – спросил Лазорев Втора-Каверзу.
– Опашень, говорю, у жены твоей всей Москве на зависть! – сказал Втор, посасывая косточку.
– А варево-то на свинине?
– А это смотря по твоей сообразительности, – ответил Втор, вытирая о скатерть руки.
Лазорев подошел к столу, взял ложку, отведал щей.
– На говядине. Буду из вас выбивать свое! – Лазорев выхватил из-за пояса шпагу и приставил к круглому пузцу Втора. – Лавку на середину горницы! – приказал Лазорев домашним. – Да кнутов ременных. А теперь, господа, за дело! Попотчуйте клеветника. Да постарайтесь у меня!
Переложил шпагу в левую руку, а правой достал пистоль:
– Не угодите мне – мозги так и вышибу!
Ярыжки второго приглашения не ждали, положили соседа Лазоревых на лавку и спустили с него три шкуры.
– А теперь начальничка вашего угостите.
– Я – правая рука Плещеева! – вскочил Втор-Кверза.
– А я – десница государя! – И вдруг пальнул в ноги ярыжкам. – Чего стоите?! Выпороть лихоимца! Да так, чтоб полгода на заднице сидеть не мог.
Втора выпороли.
– А теперь – вон! А еще раз сунетесь, я со своими драгунами приказ ваш приступом возьму и перевешаю вас всех на радость Москве-матушке.
А Плещеев в это же самое время вышибал из Девичьей слободы непокорных драгун. Его люди врывались в избы, отбирали у драгун оружие, самих выставляли на улицу коленом под зад – ступай на все четыре стороны. Холостых – ладно бы еще, но и семейных не миловали. Выкидывали на улицу скарб, а что получше – прихватывали.
Целых две телеги добра привезли Плещееву на двор. Добро перенесли в горницу, и жена Плещеева с прислугой и приживалками принялась разбирать барахлишко: что себе, что дворне, а что в приказ, ярыжкам.
Бездомные драгуны бродили по Москве, тянули всякое, лишь бы лежало плохо, напивались, ломились в дома, требуя пустить на постой.Протопоп Иван Неронов отвечал в своей Казанской церкви народу, а народ его спрашивал:
– Батько Неронов, скажи, как спастись от куража Плещеева? Криком кричи, а заступиться за нас, простых людей, некому.
– Храм Божий не место для решения земных паскудных дел! – ответил Неронов. – Но помните: Господь все видит. От Его десницы ни один злонамеренный властелин не уйдет.
– Нужно царю челобитную подать! – сказал кто-то из прихожан.
– Одни уже подали. До сих пор головы торчат на пиках.
– Ту челобитную бояре перехватили. Пойдет государь от Троицы – тут-то ему и передать нашу грамоту в собственные руки.
– Ее еще написать нужно.
– Да любой ярыжка напишет! Тут мудрить не надо. И так всем видно, что Плещеев творит.
– Помолимся Господу! – провозгласил Неронов, отвлекая народ от опасных речей, но его опять перебили.
– Батюшка, помоги! – К протопопу через толпу протиснулся Савва со своим названым братом. – Ему Плещеев язык отрезал. Я с ним два года хожу, другого брата ищу, а как звать – не знаю. За здравие подать и то нельзя.
– У соседей надо спросить, отрок!
– Нету соседей! Весь посад, пока по монастырям ходили, сгорел.
– Чем же я тебе помогу, отрок?
– Ты все имена знаешь. Называй по порядку, он свое услышит – отзовется.
– Всех имен не перечесть, – покачал головой Неронов.
– Батько, попробуй! – зашумели прихожане. – Ишь Плещеев, такого мужика загубил.
– Разве попробовать? – опять засомневался Неронов. – Сегодня у нас день апостола Ермия, вчера был Исаакия. Дале вспоминать – Никита, Игнатий, Киприан, Фотий, Иона, Дидима, Карп, Макарий, Ферапонт, Иоанн, Каллиник, Фавст, Серапион, Стефан, Мелентий, Михаил, Леонтий, Василиск, Феодор, Фалелий, Корнилий, Андроник, Акакий, Менандр, Симеон, Вахвия…
Названый брат опустил голову.
К Савве протискивались люди, выкрикивали имена. И все были не те.
– Ох, Господи! Попы так назовут, сам не выговоришь! – крикнула старушка. – Вот я – Сиг-клик-тик-кия.
– Да не Сиг-клик, а Сигклитикия! – поправил Неронов. – Прихожане, помолимся!
Воздел руки. Дал знак певчим, и те грянули мощно и прекрасно: «Господи, помилуй!»
9Думный дьяк Назарий Чистый возвращался верхом из Лужников: Лазореву было приказано второго июня покинуть с драгунами Москву. Второго июня должен был состояться крестный ход из Кремля в Сретенский монастырь с чудотворной Владимирской иконой Пресвятой Богородицы. Этот праздник был установлен в 1514 году и происходил ежегодно двадцать первого мая. Однако по случаю царского богомолья в лавре крестный ход перенесли.
Недовольные драгуны в такой день были в Москве ненадобны.
Назарий ехал к себе домой в Кремль в самом мрачном расположении духа, словно бы грозовая туча стала над Москвой, томит, а разразиться никак не может. И вдруг дьяк увидал черную корову.
Корова бежала навстречу, встряхивая головой, и с губ ее падала пена. Бешеная!
Лошадь, не слушая узды, пошла вскачь, корова метнулась к лошади, ударила рогами, и Назарий Чистый вылетел из седла.
Он очнулся дома, пошевелился и понял – расшибся здорово, но не до смерти.
– Вот гроза и грянула! – ухмыльнулся Назарий, вспомнив свои мрачные предчувствия.Глава двадцать вторая
1
Первого июня Алексей Михайлович возвращался в Москву с богомолья. У заставы государя встречали князья в боярском чине, Михаил да Иван Пронские, окольничий князь Ромодановский, думный дьяк Волошенинов, которым государь поручил ведать Москву в свое отсутствие.
Управители доложили о тишине и покое в стольном граде, а народ, высыпавший на погляденье, поднес государю хлеб да соль. Подносили хлеб не из простых, не холопы какие-нибудь, а богатейшие посадские люди. Говорили они царю вежливо, о всяком благополучии, тут бы и конец церемонии, но вдруг все они поклонились царю до земли и стали молить, чтоб великий государь пожаловал их, принял бы у них челобитную в собственные руки – о притеснениях и насилии царевых начальных людей, а особливо Плещеева.
– Мне нельзя принять! – сказал государь. – По чину делайте.
– Разойдитесь! – приказал Волошенинов.
Стрельцы бердышами потеснили благонамеренных просителей. Толпа заулюлюкала, надавила.
– Разгоняй!
Конная стража плетьми погнала людей прочь с царского пути. Но едва царь и его свита удалились, как у заставы опять собрались посадские люди и решили ждать царицу: Алексей Михайлович челобитную не принял, может, Мария Ильинична смилостивится.
Богатые посадские люди причесывали бороды, оправляя одежды, приготовили хлеб и соль, но их потеснили холопы.
– Вы хоть и тугие кошельки, и вид у вас боярский, – сказал им дворник Протаска, – а почет вам такой же, как и нам. – Повернулся к своим: – Ребята! Не мешкайте. Как царицына карета подойдет, налегай на стрельцов, а я подбегу к карете да и суну челобитную в собственные ее величества ручки!
– Хуже бы не было! – испугались богатые горожане.
– Хуже не бывает! Ребята, помните: всем миром друг за друга надо стоять! Вот ты, широкий, иди сюда! – Протаска потянул за рукав названого брата Саввы и поставил возле себя. – Ты со стрельцом схватишься, а я из-за твоей спины и выскочу. А ты бы, парень, шел отсюда.
– Я с ним, – сказал Савва, – я всегда с ним!
– Ну, гляди в оба! Поймают – голова долой! – И засмеялся, и всем полегчало: легче трудное дело делать, когда есть веселые люди.
В жизни все быстрей случается, чем словами про то, что случилось, рассказать.
Савва увидал карету, стрельцов, важного старика, шагавшего пешком за каретой.
– Морозов! – узнали в толпе.
И тотчас Савву толкнули в спину, да так сильно, что он упал под ноги стрельцу, стрелец стукнул его древком бердыша, перешагнул через него.
Заорали, побежали…
Савва увидел в полушаге от себя золоченые спицы на колесах царицыной кареты, услышал высокий, напуганный женский голос:
– Чего они хотят? Чего дерзят?
Савва поднял голову: возле кареты стоял Морозов и быстро, хрипло отвечал царице:
– Этих молодцов нужно всех перевешать. Распоясались!
Савва вскочил, побежал, но его ударили промеж лопаток, схватили, толкнули. И он увидал себя среди таких же, как он. И своего названого брата.
– Ты здесь! – обрадовался Савва и обомлел: у брата руки скручены веревкой.
Стрельцы окружили, погнали арестованных бегом, потому что в стрельцов из толпы летели камни и палки.
Досталось и боярам, а больше всех Семену Пожарскому – лицо камнем рассекли.