– Не заметил, часом, к вам в Лугишино никто не приезжал?
– А вить приезжал! У Пашки на другом конце на постое.
Тут мужик, забывшись, хлопнул себя по лбу. Топор и выпал – срамота.
А Сергушкин на топор поглядел и сказал дружески:
– Бери-ка его! Зови надежных мужиков – и пошли к Пашке.
Нырнул хозяин в избу одеваться. Пока мужиков будили, пока то, пока се: глаза-то каждый продерет, потянется, покряхтит, пока дойдет, о чем речь, – можно город выстроить.
И опустел Пашкин дом.
Везло Федору – сначала племянник от бунтовщиков спас. Потом архиепископ в келье у себя спрятал. Потом дворянин Михаил Туров, обманув стрельцов, под копешкой сена вывез купца из буйного Пскова в Лугишино.
Теперь их пути расходились. Туров с тремя людьми возвращался во Псков, а Емельянова повез Пашка в Никандрову пустынь. В монастыре собирался купец пересидеть лихое время.
У Пашки лошадь была хорошая, кормленая, да за ночь дорогу перемело, лошадка сначала бежала, потом трусила, а потом и шагом пошла.
Емельянов, утонув в огромном грубом тулупе, думал о пережитом. Вот и царь с тобой заодно. Город – как мякиш в кулаке: чего хочешь из него лепи. И на тебе – чужой тулуп на плечах, чужая лошадь везет. Кто знает, как там во Пскове? Может, ни дома уже нет, ни жены, ни семьи.
– Не посмеют! – сказал вслух.
Пашка обернулся:
– Чего?
– О своем думаю.
– А! – сказал Пашка и стал глядеть куда-то вдаль поверх Федоровой головы.
– Чего углядел?
– Да ничего, – ответил Пашка, повернулся к лошади и вдруг стегнул ее кнутом: – Н-но-о-о!
Лошадка присела, рванула и, пробежав саженей с полсотни, сникла и поплелась нога за ногу.
– Н-но! – заорал Пашка и опять оглянулся. Стал поворачиваться в своем тулупе и Федор. Пашка сказал ему:
– Гонятся будто бы. Сердце ноет: не за нами ли?
«О богатствах думаю, а тут впору о животе молить Бога!» – сказал себе Федор, глядя, как стремительно надвигаются четверо конных.
– Останови лошадь! – приказал Федор Пашке.
Дураков дразнить – жизни можно лишиться, с умным – договоришься, только до умного дожить надо.
Подскакали крестьяне. Иван Сергушкин спрыгнул с лошади, подошел к саням, кнутовищем откинул с лица Федора огромный ворот тулупа.
– Емельянов, никак?
– Емельянов.
– С нами поедешь…
– Заворачивай, Пашка, лошадей, – приказал Федор своему вознице.
Один из крестьян подъехал к Пашке и дважды перепоясал его по горбу кнутом.
– В холопы нанялся? Он всю Псковскую землю без хлеба оставил, а ты его спасаешь.
– Не его спасаю – человека от расправы.
– Ишь ты, человека нашел! Гляди, Пашка, петуха красного в гости дождешься.
– За человека и пострадать можно! – не унимался Пашка.
– Тебе сказали – поворачивай! – раздраженно крикнул Федор, боясь, как бы возница не рассердил крестьян. Поле чистое, прикончат, и делу конец.
– Ты его спасаешь, а он кричит еще! – сказал крестьянин и сплюнул на тулуп Федору.
Тот и бровью не повел: не то терпели.
Двое крестьян ехали впереди, двое сзади. Емельянов сел вполоборота, приглядывался к своим захватчикам. Посмотрел, посмотрел и спрятал нос в тулуп: этим взятку лучше не предлагать. Надругаются.
Поле кончилось, поехали лесом. Впереди показалась развилка дорог. На развилке стояло четверо всадников.
«Вот как дело поставлено у них, – подумал с тревогой Емельянов. – На всех дорогах караулы. Видно, большая беда грянула на Псков».
И вдруг цепкие глаза Федора разглядели в одном из всадников Мишку Турова.
«Как он здесь очутился?» Федор, забыв осторожность, вскочил, замахал руками:
– Туров! Михаил! Спасай!
Всадники встрепенулись, сверкнули сабли.
Крестьяне, настегивая кнутами лошадей, поскакали прочь. Через мгновение Федор обнимал своего спасителя. Плакал от радости.
– Господь спас! Схватили и повезли. Во Псков, видать.
– А я-то клял все на свете, – сокрушался Туров, – потеряли дорогу, бродили. А это сам Господь Бог нашим путем руководил.
Помолились. Развернулись. Поехали. Решил Туров не оставлять Емельянова до самой пустыни. И хорошо решил. Десяти верст не проехали – выскочила на них дюжина верховых мужиков с косами.
Туров приказал своим людям спешиться и дал залп. Четыре пистолета – сила не ахти какая, но для человека, к войне непривычного, и того довольно. Подхватили крестьяне раненого товарища и отступили.
Заговор Ордина-Нащокина
Ночью Пани разбудила Доната:
– Рыцарь, мне нужна твоя служба!
Донат вскочил с постели. Находившись за день, он уснул в одежде.
– Я готов!
Пани заглянула ему в глаза и вдруг обвила руками, поцеловала. У Доната так сильно закружилась голова, что он сел на кровать. Смешливая Пани на этот раз не рассмеялась. Она прижала к его горящим щекам холодные как лед ладони и, склонившись к нему, сказала очень просто и жалобно:
– Нужно десяти людям отнести письма. Но ради Бога, будь осторожен. Во Пскове так теперь страшно!
Донат хотел было схватить Пани на руки, но не посмел.
– Где письма? Я иду!
Он так весело и громко затопал сапожищами, что Пани испугалась:
– Письма надо передать тайно, чтоб никто не видел тебя у тех людей.
– Я обману всех дьяволов, Пани! Где письма? Куда идти?
Всю ночь Донат, крадучись, пробирался от одного нужного человека к другому. Город спал чутко. Перепуганные обыватели возле кроватей держали топоры.
Донат был ловок. Под утро он вернулся домой. Пани ждала его.Днем третьего марта в десяти верстах от Пскова, в деревеньке Ордина-Нащокина, в доме его, собрались дворяне и влиятельные посадские люди, у коих Донат побывал с письмами ночью.
– Пора нам, умным людям, – сказал Ордин-Нащокин, – подумать о себе и о тех, кто в разгуле и смуте голову потерял. Если мы любим свой город, как свой дом, пора нам взяться за дело, пока злые, безответные люди не погубили город. Нужно спешно послать в Москву челобитную и челобитчиков и в той челобитной заверить нашего милостивого царя, что все люди псковские, бывшие в воровстве [12] , ныне от всякого дурна отстали и живут смирно, блюдя христианский закон. Если мы промедлим, Томилка Слепой со своей буйной братией такую беду навлечет на город, о которой и подумать страшно.
Собравшиеся согласились с Ординым-Нащокиным и просили его посоветовать, что же им делать, дабы отвлечь псковичей от дурна.
– В сотни [13] нужно идти, – сказал Ордин-Нащокин, – найти по три-четыре смирных человека, и пусть они обойдут дворы, каждый в своем сте, уговаривая мелких людей отстать от воровства. Отойдут мелкие люди от вора Томилки, тогда возьмем его голыми руками.
– А людей этих, уговорщиков, – подал мысль Ульян Фадеев, тайный человек Афанасия Лаврентьевича, – нужно выбрать всей сотней. Тогда их слово будет крепким.
– Ну, если вы сумеете в сотнях выборы провести – цены вам нет. Хорошая у тебя голова, Ульян. Давайте сейчас обговорим челобитную, под которой должен подписаться весь Псков, а повезешь ее к царю ты, Ульян. – И ко всем обратился: – Подбивайте своих людей, чтоб на сходе Ульяна кричали. Он не подведет.
И заговорщики принялись составлять челобитную.
Афанасий Лаврентьевич за эти тяжелые дни помолодел. Наконец-то он опять нужен государству! Тонкое дело вершил верный слуга московского царя. У восстания еще крылья не отросли, а ему жилочки уже норовили подрезать.
К вечеру того же дня в псковских сотнях были выборы. По два человека от каждого чина пошли по домам с уговорами. Люди уговорщиков слушали с надеждой: слишком большой шум получился в городе, жить стало страшно. Как оно теперь аукнется? У царя на расправу рука легкая.
Но не во всяком доме уговорщиков встречали поклоном, провожали по чести. Евдокия, дочь умершего товарища Прошки Козы, вышла к ним с топором:
– Чтоб вам и вашему царю пилось и елось, как нам! Чтоб вам и вашему царю ни дна ни покрышки. Пошли вон со двора! – И топор так занесла над головой, словно здоровенный пень расколоть собиралась.
Отшатнулись уговорщики и бежали.
Ульян Фадеев тоже был выбран уговаривать. Попал он в дом хлебника Гаврилы Демидова. Гаврила пек знаменитые хлебы, жил он с матерью, недостатка ни в чем не знал.
Усадил он Ульяна за стол, чарочкой угостил.
– Ну, а теперь сказывай, зачем пришел. Послушаю.
Слушал, не перебивая. Потом встал, шубу надел, шапку, рукавицы:
– Пошли.
– Куда? – испугался Ульян.
– К моим дружкам, к хлебникам. Там сообща мы и решим, чьей стороны держаться.
Обошли они всех хлебников посада и гурьбой вернулись в дом Гаврилы: у него ни бабы, ни детишек, просторно и спокойно.
И вот стоял перед ними Ульян Фадеев, чтобы сказ свой сказать. Страха как не бывало. Свои сидели перед ним: мужи серьезные, работящие, сытые. Ладные ребята, один к одному. Все высокие, что тебе сосновый бор, а широки и кряжисты, как роща дубовая. Такой сядет на коня – и у коня ноги подломятся.
Сказал хлебникам Ульян Фадеев то, что решено было ночью в деревеньке Ордина-Нащокина. Задумались. А потом и заговорили:
– Чего там? Хорошего в том мало: немца по городу волочили, все от дела отстали, из дома в одиночку носа теперь не кажи – ограбят или вовсе прибьют… Повиниться нужно царю, пока не осерчал.
Дошла очередь Гавриле Демидову говорить:
– Все, что вы сказали, истинная правда. Да и гоже ли нам, хлебникам, бунтовать? Наше ремесло мирное.
– Верно! – сказали хлебники.
– А коли верно, так слушайте дальше. Перед нашим ремеслом все люди равны, как равны они перед Богом. Не заношусь, правду говорю. Наше дело Господу угодно: хлебушек и воевода ест, и Томилка Слепой, Федька Емельянов, и самый распоследний нищий. Наше дело – напечь столько хлеба, чтоб на всех хватило.
– Чуем, куда клонишь, – сказали хлебники. – Тяжелые ныне времена. Ныне хлеб во Пскове не каждый ест.
– Не каждый, – строго сказал Гаврила.
И все вдруг заволновались:
– Раньше хлеб в продажу шел с пылу-жару… Горяченький-то он вкусен!.. Вкуснее не бывает… А теперь и печем меньше, а все одно плохо берут. Чешутся, чешутся, прежде чем денежку достать!.. Раньше за те деньги, что каравай стоит, пуд муки можно было купить!.. А Федька Емельянов сколько подвод сыпанул в Завеличье, в немецкие амбары… Скоро хлебушек – тю-тю! – за рубеж уплывет.