— Если мы задумали что-либо предпринять, соседняя ячейка узнает об этом только через две недели.
Тимар оставался при своем мнении.
— Простите, товарищи, — извинился Шульц, — ничем угостить вас не могу. Последние деньги отдал жене, пусть посидит вечерок в кино.
— Ничего, товарищ Шульц! Мы к вам не за угощением пришли, а для работы.
— Ну, ладно! К делу, братцы!
Ячейка — первая ячейка рабочих одной и той же фабрики была создана. Обсуждали ближайшие задачи. Секретарем ячейки был избран Тимар. Лаци должен был поехать в Вену для связи с центром. Прежде эта связь поддерживалась через товарища Киш, но вот уже три недели как он бесследно исчез.
— Расходитесь, товарищи, по одному. И будьте осторожны. В соседней квартире живет сотрудник «Непсавы». Тише, товарищи!
Лаци не вышел на работу, и Тимар был вынужден шаг за шагом расширять свои профессиональные познания. Шульц обучал его.
— Это отлично, — приговаривал он. — Изучить хорошо ремесло — очень важно даже с политической точки зрения. У нас на фабрике ценят только того, кто и в работе умеет постоять за себя.
Вечером Вера в присутствии Тимара всерьез поссорилась с Андреем.
В знак протеста против убийства Бооди мы провели забастовку-демонстрацию. Но ведь Бооди не был даже коммунистом. А бедный Мартон как будто никогда и не существовал. А между тем он был самым лучшим, самым преданным товарищем. Свинство!
Глаза Веры наполнились слезами. От боли или от бессильной злобы — нельзя было понять.
— Свинство!
— Что тебе объяснять, если ты не можешь или не хочешь понять самых простых вещей! Бооди знали все на фабрике, Мартена — одни мы. Ни с каким производством он не был связан. Это лишний раз доказывает значение предприятия, крупного предприятия. Мы почтим память Мартона прежде всего тем, что используем урок этого случая для нашего движения.
Против обыкновения Андрей говорил, расхаживая по комнате, заложив за спину руки.
— Из смерти Мартона, повторяю, мы должны вынести урок…
Вера обеими руками заткнула уши.
— Перестань! Не могу!
— Чего не можешь?
Андрей остановился перед девушкой.
— Чего не можешь?
— Тебя не выношу!
Андрей отскочил. Он старался улыбнуться, но насильственную улыбку сменила печаль.
Через несколько секунд он уже овладел собой.
— Ты слишком нервна, Вера, — сказал он тихо. — Это понятно. Будь добра, садись к машинке, начнем работать. Работа успокоит тебя. Давай руку!
Лаци вернулся через пять дней в скверном настроении. Он привез невеселую новость.
— У эмигрантов склока. Товарищи заедают друг друга. Идет здоровенная грызня.
— Расскажи толком, в чем дело? — нетерпеливо спросил Тимар.
— Честное слово, сам не понимаю! Никак не удалось разузнать. Ты, быть может, добьешься большего. Тебе ведь тоже придется поехать в Вену, этого требует Старик.
— Зачем?
— Не знаю.
Относительно Киша Лаци узнал, что тот был в Вене, но уже две недели как выехал оттуда. Он давным-давно должен быть в Пеште. Вместо него, на время, надо установить контакт с кожевником Сабо.
— До этого мы и сами могли бы додуматься, — сказал недовольно Шульц.
На вокзале Тимар увидел Бескида. Ему показалось, что Бескид сел в тот же поезд, что и он. В поезде Тимар искал его, но безуспешно. В Вене, на вокзале, Бескид вновь промелькнул перед ним, но сейчас же затерялся в толпе.
Снова в Вене
Венская явка, которую Петр получил перед отъездом от Кемень, оказалась хорошей. Указанный товарищ был дома и ждал Петра.
— Здесь, в Вене, вам опять придется носит фамилию Ковач, — сказал Петру Коша. — Ваша нынешняя фамилия не должна быть известна. Это все, что мне поручено вам передать. Обо всем остальном переговорите с Иоганном и со Стариком. А теперь я провожу вас до ночлега. По дороге поужинаем. А завтра утром я зайду за вами.
В маленьком ресторанчике за ужином Петр осторожно задал несколько вопросов о партийных делах. Коша либо не понимал, либо не хотел понимать. И хотя язык его был так же подвижен, как его руки и как весь он, этот маленький худощавый человечек, — о партийных делах все же он не проронил ни слова.
— Когда вы в последний раз были в Вене? — спросил он Петра.
— Год с лишним назад.
— Ну, с тех пор много воды утекло! Я живу здесь всего три месяца. Два месяца работал в Румынии, потом отсидел там год в тюрьме. Словом, Вены девятнадцатого года я не знал. Но товарищи рассказывают о тех временах чудеса. Сейчас и здесь демократия не в большом почете. Сейчас, как говорит ваш Старик, не дашь венскому полицейскому по морде безнаказанно. А надо вам сказать, — если верить Старику, — случись кому- либо осенью девятнадцатого года на улицах Вены угостить полицейского пощечиной, последний, правда, слегка смущенно, но безусловно вежливо, спрашивал: «Разве вы, господин, не знаете что по законам республики воспрещается грубое обращение с государственными служащими?» Старик, конечно, рассказывает этот анекдот куда лучше меня. Но нынче венский полицейский далеко не так дружелюбен, — что и мне известно.
— Пожалуй, и в девятнадцатом году дело обстояло далеко не так, как об этом говорят, — заметил Петр.
— А что делает Старик?
— Вместо лозунга — «врастаем в социализм» сейчас в Австрии в ходу лозунг «врастаем в монархию». Этот лозунг, пожалуй, реальнее прежнего.
— Любопытно, — буркнул Петр. — Но, признаться, меня куда больше интересует знать, что творится в венгерской компартии. У нас ходят слухи, что существуют внутренние разногласия…
— Об этом вам расскажет Старик, — оборвал его Коша. — О российских делах знаете?
— Мало, очень мало! И то, что знаю, не совсем понимаю. Вернее, если говорить по правде, совершенно не понимаю. Наши товарищи очень нервничают…
— Нервничают! Да они просто сумасшедшие! А дело ясное. Что там до сих пор происходило — было, в сущности, военным коммунизмом. Это и понятно. Гражданская война окончена, военный коммунизм больше не нужен. Это тоже понятно. После этого, конечно, можно и нужно было ожидать, что и Коминтерн свою тактику изменит. Я, конечно, далек от мысли оправдывать Леви[39], — это, знаете ли, тот самый немец, который резко напал на русских товарищей за их «вмешательство» в немецкие дела. Его исключили из партии. Я считаю это вполне правильным. Но, знаете ли, нельзя не задумываться над фактом, что целый ряд немецких коммунистов, настоящих и бывших, нападает на русских, принужден нападать на то, что в сущности является делом не русских, а их европейских посланцев. А тот, кто берет пример с русских и формы движения рабочего класса России, едва еще оторвавшегося от крестьянства, думает пересадить без изменения на европейскую почву, перенести методы русского рабочего движения в Европу, которая, несмотря на все свое загнивание, все же остается насквозь культурной, — тот, дорогой мой, и есть авантюрист. Это — Бела Кун и иже с ним. Н-да… Знаете ли, мы долго молчали, но — довольно! Мы должны сказать… Мы наконец должны крикнуть: Европа вам не Туркестан! Нет! Европа — это Европа!
Коша закурил папиросу и с минуту помолчал. Его испитое, бледное лицо ожило.
— Одним словом… — начал он снова. Взгляд его упал на Петра, и он сразу смолк.
Петр сидел молча, закусив губы, и только порывистое дыхание выдавало его волнение.
— Получите! — крикнул Коша.
— Почему не кончаете, товарищ, раз уже начали?
— Нам надо спешить. Шмидты, у которых вы будете ночевать, могут лечь спать.
— Я хотел бы…
Петр так и не договорил, что он, собственно, хотел. Но когда Коша расплатился, все-таки спросил его;
— Вы, значит, товарищ, считаете исключение Леви правильным? Вот это отлично! Но тогда мне непонятно: если вы против Леви, то как же можете пропагандировать его идеи?
— Что вы, что вы! Ничего подобного. Я говорил об общем положении, не делал никакого определенного вывода. Я только ввел вас в курс тех вопросов, вокруг которых теперь начинается дискуссия. Вот и все. Большего я уже по одному тому не мог бы сказать, что сам не совсем в курсе дел.
— Так, так… — задумчиво протянул Пётр.
В трамвае по дороге в Гринцинг оба молчали.
Ночевать Петр должен был у Шмидтов, которые жили в тихом переулке в одноэтажном домике. Они занимали комнату с кухней.
Шмидт был безработный. Жена его подрабатывала шитьем. Швейная машина стояла в кухне на подоконнике.
Как только Коша ушел, жена Шмидта, маленькая полная блондинка с голубыми глазами, проводила Петра в комнату, где он должен был спать.
— Вот, товарищ, ваша постель, а на той кровати спит другой товарищ. Он возвращается поздно ночью.
— Что, товарищ, очень устали? Или желаете немного поговорить? — сказал Шмидт, входя в комнату со свернутой картой в руках.
Шмидт всего год как вернулся из Италии, где он провел почти четыре года в военном плену.
— Люди едут в Италию, чтобы лечиться от туберкулеза, а я свой туберкулез вывез как раз оттуда, — говорил он обычно, смущенно улыбаясь.
Эта смущенная, как бы извиняющаяся улыбка навсегда залегла вокруг его губ с тех пор, как на него свалились две беды: болезнь и безработица. Дети, — одному было три года, другому полтора, — когда их отец ушел защищать отечество, оба ребенка умерли почти одновременно. В ноябре девятьсот семнадцатого года.
— Нельзя сказать, что они умерли от голода, но плохое питание и, как результат этого, общая слабость в значительной мере способствовали болезни, — оказал врач, констатировавший смерть.
Жена почти с первого дня войны работала на бельевой фабрике. Фабрика обслуживала армию и потому была на военном положении. Во время брестских переговоров фабрика стала. Комендант — бывший капитан из обозных — пошел в стачечную штаб-квартиру и угрожал бастующим: если они сейчас же не выйдут на работу, все рабочие-мужчины будут немедленно мобилизованы и отправлены на итальянский фронт. Капитана хватил кто-то по голове не то утюгом, не то ступкой. Ему не пришлось больше угрожать. Не говоря никому ни слова, жена Шмидта явилась в