ерна, что Иерусалим мог бы выдержать многолетнюю осаду? Они убивают друг друга. Они мучают и казнят тех, кого подозревают в желании поддержать Тита. Они боятся, как бы народ не последовал моему примеру. И они держат его в страхе. Они уже убили евреев больше, чем римлян!
Дрожащим от волнения голосом он рассказал о пророчествах Иеремии, который предсказал, что восстание против Навуходоносора приведет лишь к разрушению Иерусалима:
— «И если какой народ и царство не захочет служить ему, Навуходоносору, царю Вавилона, и не наклонит свою шею под ярмо царя Вавилонского, — этот народ Я накажу мечом, голодом и моровой язвой, говорит Господь, пока не истреблю их его рукой. И не слушайте слов пророков, которые говорят вам: „не будете служить царю Вавилона“; ибо они пророчествуют вам ложь. Не слушайте их, служите царю Вавилонскому и живите; зачем доводить этот город до опустошения?»[11]
И теперь это повторяется! Кровью евреев сегодняшние разбойники осквернили священный город, Храм, и этого им Бог не простит!
— Серений, — продолжал Иосиф Флавий. — Мои гонцы напомнили об этом пророчестве Иеремии священникам Храма. Я знаком с ними, я был одним из них. Они прекрасно знают историю нашего народа. Но хватит ли у них мужества противостоять Иоханану, Элеазару и Симону? Смогут ли они сказать народу, как это сделал Иеремия: «Кто останется в городе, тот умрет от меча, голода и чумы; кто выйдет и предастся халдеям, тот останется жить, и душа его будет ему вместо добычи»?[12]
Он повторил несколько раз:
— Иеремию тогда не послушали, и меня не послушают. Их ослепила кровь, которую они проливают. Бог хочет потерять их, и народ будет страдать. И Храм будет разрушен!
Я не хотел верить в мрачное пророчество Иосифа Флавия.
Я думал о Леде, дочери Иоханана бен-Закая, и мне казалось невероятным, чтобы эта молодая женщина, решившая сражаться с римлянами и последовать за зелотами и сикариями, не слушала голоса Иеремии и Иосифа Флавия, не хотела спасти свой народ от казни и Храм от разрушения. Таких, как она, были десятки тысяч, и они должны заставить Иоханана бен-Леви, Симона Бар-Гиору и Элеазара открыть ворота города и подчиниться римскому закону.
Я чувствовал, что Тит тоже на это надеется. Я видел, как он кончиками пальцев касался тела Береники, так, как подносят руку к могущественному божеству, которого боятся и боготворят. Было совершенно очевидно, что Тит обожал еврейскую царицу. По словам Мары, ее прислужницы, которую я тоже встретил в Кесарии, он даже пообещал Беренике сохранить Иерусалимский Храм.
Я передал слова Мары Иосифу Флавию. Он слушал, опустив голову, закрыв глаза, что-то бормотал, едва шевеля губами, будто читал текст, который медленно разворачивался перед ним:
— Есть только один путь к спасению. Бог легко примиряется с теми, кто исповедуется и кается. Но железные сердца никогда не сложат оружия, хотя это и единственный выход. Они безразличны к страданиям своего народа, их не трогает священная красота Храма. Они забыли, что каждая жертва, которую приносят в Храме — это свидетельство веры нашего народа! Разве можно желать, чтобы огонь пожрал все это, чтобы все исчезло? И, напротив, достойно ли оно того, чтобы его сохранили?
Он поднял на меня глаза.
— Но их сердца высохли и стали тверже камня. Они пролили кровь в Храме, осквернили его. Они погрязли в безумстве войны. И Храм будет разрушен. Взявшись за оружие, люди теряют голову. Они любят смерть. Любят огонь. Они бегут к пропасти. Чтобы удержать их, нужна дисциплина легионов, беспощадная рука Рима, суровость солдат, приученных подчиняться полководцам.
Я вспомнил о судьбе Торания и пятидесяти тысячах солдат Антония Прима, а ведь это было в Риме. На что окажутся способны люди, ненавидящие евреев, когда они войдут в Иерусалим?
Я был среди этой армии, когда она тронулась в путь. Нас было по меньшей мере восемьдесят тысяч, и я чувствовал, что являюсь частью этой огромной толпы.
Наш авангард состоял из войск царей-союзников и солдат вспомогательных войск, арабов, сирийцев, македонян, фригийцев, всех грабителей и убийц, которые были заклятыми врагами евреев. За ними шли саперы и землемеры. Дальше под охраной двигался обоз. Наконец, за ними следовал Тит, окруженный отборными войсками, затем шли всадники, за ними везли осадные и метательные машины, тараны и катапульты, баллисты и скорпионы, за ними — барабанщики, трибуны, префекты, знаменосцы, шедшие вокруг орла. Колонна выступала в шесть рядов, за ней шли оруженосцы и те, с кем я даже не решался встречаться взглядом. Эти наемники пришли со всего Востока, чтобы убить евреев, разграбить и разрушить Иерусалим.
Когда я увидел, как это войско прошло мимо и расположилось лагерем недалеко от Иерусалима на месте, которое иудеи называли Шиповой долиной, возле деревни Гаватсаула (что означает холм Саула), то испугался, как бы не сбылось пророчество Иосифа Флавия.
Я представил себе участь сотен тысяч евреев, бежавших из Галилеи, Самарии и Иудеи, чтобы укрыться в священном городе, возле Храма, под защитой Бога.
Что, если Бог оставит их?
Я слышал голос Иосифа Флавия, повторявшего слова пророка Иеремии: «Народ разбросан будет по улицам Иерусалима от голода и меча, и некому будет хоронить их, — они и жены их, и сыновья их, и дочери их».[13] И еще: «И будут пораженные Господом в тот день от конца земли до конца земли, не будут оплаканы и не будут прибраны и похоронены, навозом будут на лице земли».[14]
И среди них будет тело Леды бен-Закай.
От волнения мне стало трудно дышать.
Когда Тит выбрал шестьсот всадников, чтобы они осмотрели окрестности города, я попросил разрешения отправиться с ними.
Мы направились к Иерусалиму.
23
Увидев стены, башни и укрепления Иерусалима, я задрожал. Они вздымались до самого неба и закрывали горизонт, нависали над оврагами и взбирались на холмы, сверкая на солнце так, словно каждый камень был зеркалом.
Тит держался впереди нас. Кони нетерпеливо били копытами о землю. Тит казался невозмутимым, но его конь, чувствуя беспокойство и нетерпение всадника, встал на дыбы, отпрянув. Тит вцепился в его гриву, желая осадить, но конь сопротивлялся.
Так начались военные действия.
Нужно было перейти через овраги долин Геенна и Кедрон, чтобы добраться до первого пояса укреплений, ближайшего к нам, основание которого я уже различал. Огромные камни, соединенные расплавленным свинцом, были отполированы так, чтобы враг не смог уцепиться за шероховатости и забраться на стену. Но даже если бы кому-нибудь это и удалось, нужно было еще захватить башни, которых я насчитал более ста шестидесяти. Я знал названия самых крупных из них.
Иосиф Флавий столько раз описывал мне этот город, «самое священное сокровище», что я мог распознать даже издалека еще две линии укреплений, примыкавшие к огромным стенам Храма, под защитой крепости Антония и четырех башен по углам. Они простирались вплоть до дворца царя Ирода, около которого также возвышались три башни — Фацаэль, Гиппика и Мариамна. Самая грозная восьмиугольная башня Псефина находилась на углу первого ряда укреплений. Она была так высока, что с ее вершины, если верить Иосифу Флавию, можно было различить вдалеке, на западе волны Средиземного моря, а на юге — пески Аравийской пустыни.
Наши солдаты молчали. Было слышно только, как бьют копытами кони. Каждый воин, должно быть, как и я, представлял себе груды трупов, которыми будут полны овраги вокруг крепости. Нужно вскарабкаться вверх через три ряда укреплений, захватить их, взять шестьдесят четыре башни, разрушить крепость Антонию, занять дворец Ирода и пройти сквозь стены Храма. Тогда мы окажемся перед дверями Храма, покрытыми золотом и серебром. А посреди Храма мы нашли бы святилище, до которого можно дойти, сделав двенадцать шагов.
Голосом, дрожащим от гнева и отчаяния, Иосиф Флавий описал ворота, ведущие в святилище. Они были позолочены, как и вся стена. Над вратами переплетались золотые виноградные лозы, с которых свисали гроздья в человеческий рост. Ворота были скрыты драгоценной завесой, сотканной из голубых, белых, красных и пурпурных нитей.
Сколько пройдет сражений, сколько тысяч солдат погибнет, сколько трупов покроют улицы города, заполнят бесчисленные подземелья, которыми холмы здесь изрыты как муравейник, прежде чем римские воины окажутся перед святая святых?
Кто сможет удержать их? Кто остановит их, когда они бросятся грабить огромные сундуки, полные золотые и серебряные монеты со всех концов земли? Как голос Тита сможет перекрыть рев солдат, ставших наконец победителями? Скольким евреям удастся выжить?
Я понял отчаяние Иосифа Флавия, когда увидел Иерусалим, окрашенный багровыми сумерками в цвет крови.
Я подошел к Титу. На нем не было ни шлема, ни лат, грудь и шея обнажены. Я крикнул ему, что нужно отойти подальше от крепостных стен. Евреи были коварными стрелками. Помнит ли он, как ранили Веспасиана во время осады Йодфата? Тит колебался, стоит ли ему продолжать осмотр, указал на городские стены и башни, на которых не было видно ни одного человека. Сады и виноградники, простиравшиеся перед первой линией укреплений, тоже были безлюдны. Они походили на шахматную доску, состоящую из квадратов, разделенных живой изгородью.
Тит улыбнулся: чем он рискует?
Я подумал, что город, который кажется пустынным и готовым сдаться, становится от этого еще опаснее.
— Город настороже, — крикнул я снова, — он просто спрятал свои когти.
Я заставил своего коня отступить, хотел увлечь за собой Тита. Но он взмахнул рукой, отдавая приказ двигаться вперед, мы оказались среди изгородей и фруктовых деревьев и направились к башне Псефина.
Внезапно, как из-под земли появились люди, они обрушились на нас, стали бросать копья, а выпущенная ими туча стрел накрыла нас смертельной тенью.