Следовал ли в итоге Джон Д. Рокфеллер при управлении «Стандард Ойл» беспринципным приемам отца или строгой респектабельности матери – вопрос, наиболее сурово нависший над его репутацией. Бертран Рассел однажды сказал о Рокфеллере: «То, что он говорил, думал и чувствовал, шло от его матери, а то, что он делал, шло от отца и усиливалось большой осторожностью, порожденной неприятностями в детстве»36. Вопрос, конечно, не так прост, но не вызывает сомнений одно: успех Рокфеллера стал результатом сложного взаимодействия двух противоположных, глубоко укоренившихся в его натуре стремлений – отваги отца и рассудительности матери, – спрессованных вместе под большим давлением.
Учитывая скудость объективных данных о делах Билла в Моравии, приходится ворошить богатый фольклор, который он оставил после себя. В 1927 году в плотнике Чарльзе Братчере внезапно проснулся талант писателя и он опубликовал книгу «Джошуа: Человек из земель Фингер-Лейкс», с описанием похождений Уильяма Эйвери Рокфеллера, плохо замаскированным под роман. Книга на сто тридцать страниц, отпечатанная по частному заказу, стала даже коллекционным предметом, некоторые ее экземпляры продавались за сотни долларов. Главный герой – некто Уильям Рокуэлл, он же Большой Билл, и автор беспардонно смешивает факты и вымысел, поставив на первых страницах настоящую фотографию отца Рокфеллера. «Джошуа» без особой необходимости заявляет, что это «подлинная история из жизни», и передает легенды о Дьяволе Билле, которые в 1920-х годах все еще приятно волновали городских сплетниц. Значительная часть описанных историй пришла от Мелвина Розекранса, чей отец, Джошуа, сцепился с Большим Биллом в 1840-х годах. Книга необъективно преувеличивает похождения Билла и перечень его предполагаемых неблаговидных поступков, но все же в ней достаточно подробностей, документально подтвержденных другими источниками, и потому ее стоит рассмотреть.
Согласно этому низкопробному чтиву, «непревзойденный и уверенный в себе» Большой Билл стал «грозой земель Фингер-Лейкс», его «злое присутствие чувствовали в каждом доме на мили вокруг». Элиза, «маленькая женщина с грустным лицом», появляется в яркой эпизодической роли, пребывая в неведении о настоящих причинах таинственных отлучек мужа: «Она всегда противилась бродяжничеству «Большого Билла» и его зловредным склонностям»37. Если она и подозревала о его злодеяниях, она держала это при себе, чтобы уберечь детей. Вымышленная Элиза заслужила симпатии общества, и это соответствует тому, что мы знаем о ее настоящей жизни в Моравии.
В книге Рокуэлл связался с толпой головорезов, которые крали лошадей, а затем отдавали их знаменитой банде братьев Лумис. (Тяжкое, ничем не обоснованное обвинение, нависало над Биллом во всех трех городах штата Нью-Йорк, где он жил.) Не менее серьезное обвинение касалось доктора Уильяма Купера, кузена писателя Джеймса Фенимора Купера. Доктор Купер не любил Билла и отказывался иметь с ним дело. Книга утверждает, что Рокуэлл однажды держал на прицеле доктора Купера, не желавшего лечить Элизу, а впоследствии кто-то стрелял, наугад, по занавескам гостиной доктора и чуть не ранил его. Далее Рокуэлл описан, как бессовестный развратник, который соблазняет симпатичных девушек с помощью секретного любовного эликсира и пытается соблазнить молодую женщину, работающую у него в доме. Он открыто разъезжает по Моравии со своими подружками и везет их кататься на лодке по озеру, невзирая на огорчение Элизы. «Эта бедная, перенесшая много страданий маленькая женщина знала о слабостях своего удалого супруга. Она уже давно была сломлена его превосходством и покорилась судьбе»38. Зловещего Билла даже обвинили в подсовывании фальшивых банкнот.
Поначалу местные пришли в такой ужас от грубого бесчестного Рокуэлла, что не осмеливались перечить ему. И все же разгневанные горожане в конце концов разогнали банду Билла, и «Джошуа» заканчивается триумфом правосудия. Происходит кульминация в зале суда, где доказано, что Рокуэлл собирался контрабандой сплавлять бревна по озеру Оваско и заплатил десять долларов негру, чтобы тот украл цепи для плотов. Удача оставила его, и Билл бежит из зала суда, а другой член банды попадает в тюрьму Оберна за конокрадство. В последний раз Большого Билла видят в Овего, где опять подозрительным образом начали пропадать лошади. Братчер заканчивает беззастенчивой рекламой, которую оценил бы и сам Билл, обещая продолжение и добавляя: «Готовятся переговоры, чтобы снять фильм по этой захватывающей истории и вскоре гарантировано его появление на серебряном экране»39.
В начале 1900-х годов Ида Тарбелл отправила на север штата Нью-Йорк ассистента, и он собрал те же слухи о краже лошадей, которыми полны страницы «Джошуа». Как говорилось, лошади начали пропадать после того, как Большой Билл перебрался сначала в Ричфорд, а позже в Моравию. «В окрестностях прошел слух, что «банда Старого Билла» воровала лошадей», – доложил помощник Тарбелл40. В 1850 году трое дружков Билла – Калеб Палмер, Чарльз Тидд и некто Бейтс – были арестованы за кражу лошадей. Тидд сдал подельников, его показания были использованы, чтобы посадить за решетку Палмера и Бейтса. Следует подчеркнуть, что не известно ни одной записи этого процесса, которая бы связывала Билла с преступлением, и что биограф Аллан Невинс, тщательно изучив вопрос, охарактеризовал обвинения в конокрадстве как «смехотворные»41. И все же слухи нельзя так просто сбросить со счетов. Помощник Тарбелл отметил: «Все, с кем я говорил в Моравии, заявляют, что «Старый Билл» был главой банды». Джон Монро Палмер, сын одного из трех севших в тюрьму нарушителей, указал на Билла как на идейного вдохновителя «подпольной лошадиной железной дороги». «Рокфеллер был слишком умен, чтобы попасться, – ныл он. – Он погубил отца, а потом бросил его в беде»42.
Другая история, ходившая на севере штата Нью-Йорк на рубеже веков, утверждала, что Билл развращал деревенскую молодежь, уча их азартным играм. Один из старых жителей Хайрам Алли вспоминал, что деревенские мальчишки платили Биллу пять долларов, чтобы тот показал им карточные трюки и потом они могли обдирать других мальчиков. Джон Д. никогда не комментировал подозрения против его отца, но, за всю жизнь не прикоснувшись к картам, презрительно фыркал в ответ на клевету: «Если бы мой отец был игроком, уж я бы что-то понимал в картах, не так ли?»43
Дьявол Билл, несомненно, был яркой личностью, заставлял бурно цвести воображение, и некоторые истории о нем скорее приукрашены. Все же одно из обвинений оставило после себя более убедительный бумажный след. После Нэнси Браун в Ричфорде Элиза всегда нанимала молодую женщину, чтобы помочь с работой по дому, и в Моравии к ней приходила высокая симпатичная помощница Энн Вандербик. 26 июля 1849 года согласно бумагам, поданным в суд Оберна, Уильяму Эйвери Рокфеллеру было предъявлено обвинение, что он напал на Энн Вандербик 1 мая 1848 года и «тогда и там насильно, против ее воли злонамеренно изнасиловал и вступил в половое сношение с ней»44. Обвинение в изнасиловании подкрепляет подозрения, что Билл был не просто очаровательным прохвостом и любителем пофлиртовать.
Итоги дела не позволяют прийти к окончательным выводам, все скрывает плотный туман домыслов. Билл не появлялся в здании суда, не представал перед судьями и не был арестован. Все, изучавшие это дело останавливались перед одними и теми же вопросами. Почему прошло больше года со времени предполагаемого насилия, прежде чем было подано заявление? (Одна из исследователей-феминисток с готовностью упомянула труднопреодолимые препятствия, в те дни стоящие на пути женщин, выдвигающих обвинения в изнасиловании45.) Почему иск не подписал прокурор? Почему никто не бросился в погоню за Биллом, когда тот покинул округ Каюга? И почему Энн Вандербик так и оставила этот вопрос? По нескольким устным историям можно предположить запутанную местную интригу. Билл совратил молодую женщину по имени Шарлотта Хьюитт, чьи братья, Эрл и Лью, ненавидели его за это. Один из братьев Хьюиттов был среди присяжных, привлекших Большого Билла к суду, и в итоге некоторые сочли обвинение сфабрикованным, вендеттой со стороны братьев. Помощник Иды Тарбелл выдвинул другую теорию: «Я думаю, обвинение отозвали, возможно, понимая, что он уедет из округа. В те дни это было довольно стандартной процедурой»46.
Если и существовало некое временное перемирие между Биллом и Джоном Дэвисоном, давно пожалевшем о том дне, когда Билл Рокфеллер околдовал его благоразумную дочь, скандал положил ему конец. Пока семья жила в Моравии, Дэвисон подлатал отношения с Билом и одолжил ему почти тысячу долларов двумя займами – в августе 1845 года и в октябре 1846 года. Теперь, после обвинения в изнасиловании, их и без того непрочные отношения рухнули окончательно – что придает больше достоверности иску. Когда Билл сообщил Дэвисону об обвинении и попросил внести залог, Дэвисон резко ответил, что «уже слишком стар, чтобы идти кого-то выкупать». Обескураженный Билл с горечью ответил, что уедет из округа и никто его больше не увидит. Дэвисон забеспокоился о своих двух непогашенных ссудах, пошел прямо в суд, заявил, что зять планирует надуть своих кредиторов и возбудил иск на одну тысячу двести пятьдесят долларов и семьдесят пять центов47. Элиза и ее потомство, вероятно, пережили совершенно унизительный момент, когда шериф и два соседа пришли оценивать их движимое имущество и переписали все на имя Джона Дэвисона. Дэвисон, кроме того, изменил завещание, поместив наследство Элизы в руки попечителей, по всей вероятности, чтобы убедиться, что хваткий зять не приберет его к рукам.
Во второй половине 1849 года Билл покинул семью и шатался по глубинке, разведывал новые поселения и новые города. Весной 1850-го, в год, когда Натаниэль Готорн опубликовал «Алую букву», Билл перевез семью в Овего, недалеко от границы Пенсильвании. Возможно, как человек, скрывающийся от закона, он предпочитал быть ближе к границе штата на случай, если вдруг нарисуются неприятности. Хотя в то время Джону было всего десять лет и он вряд ли был осведомлен о произошедшем – сложно представить, чтобы Элиза делилась такими скандальными вещами с мальчиком, – он позже высмеивал обвинения в изнасиловании и потешался над мыслью, что его отец бежал от закона. «Если [мой отец] уехал «под давлением»… я знал бы что-то об этом. Не было ничего подобного. Мы переехали в Овего, и если и правда бежали от правосудия, то недостаточно далеко»