9. Действительно, поддержка медицинской науки так идеально соответствовала нуждам Рокфеллера, что в итоге именно это направление сформирует общий знаменатель его фондов.
Медицинское сообщество встретило предложение скептически. Казалось опрометчивым, даже по-донкихотски платить взрослым людям, чтобы те мечтали и совершали полезные открытия. В то время учреждение, созданное для инноваций, было понятием для медицины не менее новаторским, чем для промышленности. В случае с другими предприятиями Рокфеллера Гейтс в основном действовал в ответ на просьбу, а теперь ему предстояло продать идею вопреки широкому сопротивлению.
Гейтс надеялся, что институт будет связан с Чикагским университетом, но возможность оказалась утрачена, когда доктор Харпер оформил слияние с Медицинским колледжем Раша. Раш был той самой разновидностью коммерческой медицинской школы, которые Гейтс хотел бы упразднить. В американской медицине тогда шла открытая война двух школ: аллопатии, применявшей препараты, вызывающие симптомы, отличные от симптомов болезни, и гомеопатии, которая вызывала у здоровых людей профилактические симптомы, аналогичные симптомам болезни. Раш был сильно расположен к аллопатии, тогда как Рокфеллер предпочитал гомеопатию. Гейтс отвергал оба вида медицины – и аллопатию, и гомеопатию – как скандальные псевдонауки. В 1898 году он предупредил Чикагский университет: «У меня нет сомнений, что господин Рокфеллер отдал бы предпочтение институту, не связанному ни с аллопатией, ни с гомеопатией, а просто научному в исследовании медицины»10. Но Харпер продолжал настаивать на слиянии с Раш и лишился всех шансов получить Рокфеллеровский медицинско-исследовательский институт в Чикаго. После встречи со сторонниками аллопатии в Гарварде и Колумбии, советники Рокфеллера решили, что будет проще создать автономный институт в Нью-Йорке.
Рокфеллер был доволен решением поддержать скромный самостоятельный исследовательский центр. После всех едких пререканий с Харпером, он без сомнения пресытился научными сообществами и руководящими мечтателями. Независимый медицинский институт будет строго контролироваться и минимизирует вероятность неприятных финансовых сюрпризов. Выделяя деньги на Рокфеллеровский институт медицинских исследований (РИМИ), он тщательно избегал ошибок, совершенных с Чикагским университетом, который стал предостерегающим примером того, как не следует строить заведение. После грандиозной схватки с Огастусом Стронгом за место для баптистского университета, Рокфеллер, вероятно, был рад выбрать приютивший его город местом исследовательского центра.
Если Чикагский университет, казалось, возник уже готовым в плодотворном уме доктора Харпера, РИМИ, основанный в июне 1901 году, намеренно начинался более скромно. Он не имел целевого капитала, и он расположился во временных помещениях в здании на Лексингтон-авеню. Такой сдержанный подход должен был охладить любые ожидания внезапных чудес от первого американского заведения, посвященного исключительно биомедицинским исследованиям. Отходя от обычая, Рокфеллер согласился использовать свое имя. Сумму, обещанную им на этот проект – двести тысяч долларов за десять лет – сочли в то время ошеломляющей. Стараясь не повторять проблем в Чикаго, Рокфеллер не обещал дополнительных пожертвований и специально держал в неведении руководителей, чтобы они не чувствовали себя чрезмерно уверенными в его поддержке.
Рокфеллер придавал особое значение привлечению на ведущие позиции лучших людей. «Джон, у нас есть деньги, – сказал он своему сыну, – но они будут иметь ценность для человечества, только если мы найдем способных людей с идеями, воображением и смелостью продуктивно их использовать»11. То, что Рокфеллер поставил распоряжаться расходами ученых, а не попечителей, сочли революционным. Вот секретная формула института: собрать великие умы, освободить их от мелких забот и позволить им гоняться за интеллектуальными химерами без давления и без вмешательства. Если основателям удалось создать атмосферу, располагающую к творчеству, предположительно, все произойдет.
Звездную команду вскоре собрали. Главным советником в поиске выступил докто-р Уильям Г. Уэлч, профессор-патолог и первый декан Медицинской школы Университета Джона Хопкинса. Лысого грузного холостяка с козлиной бородкой, студенты нежно прозвали «Попси», этот общительный похожий на медвежонка человек любил все – от еды до театра и сонетов Шекспира. Выучившись в Германии, он перенес высокие немецкие медицинские стандарты в Америку и отрыл первую лабораторию патологической анатомии в Медицинском колледже госпиталя Белвю в 1878 году. Когда через пятнадцать лет Университет Хопкинса создал Медицинскую школу, Уэлч собрал команду людей, обученных в основном в Германии, для работы преподавателями и исследователями на полную ставку – веха в американской медицине. Эта модель, подкрепленная деньгами Рокфеллера, впоследствии будет распространена по всей Америке. Если у полководцев Рокфеллера возникали сомнения, они брали Медицинскую школу Университета Джона Хопкинса как мерило, по которому судили о прогрессе в медицинском образовании.
Уэлч, как президент правления РИМИ, уговорил стать первым директором своего протеже Саймона Флекснера, которого считал самым одаренным учеником и лучшим молодым патологом Америки. Флекснер, немецко-еврейского происхождения, вырос в Луисвилле, штат Кентукки, и точно вписывался в образ похожих на Рокфеллера дисциплинированных самостоятельно добившихся успеха людей.
Хотя Флекснера очень уважали в медицинском мире, в начале 1902 года, когда Уэлч вышел на него с предложением, он не был знаменитостью. В тридцать девять лет он оказался перед мучительным выбором: отказаться от пожизненного места профессора патологии в Пенсильванском университете и погрузиться в пучину «института, посвященного исключительно открытию чего-то нового», – как он выразился12. Когда Флекснер спросил Гейтса, почему тот уверен, что они найдут что-то новое, Гейтс усмехнулся и ответил, что у него вера безумцев. Все казалось таким туманным и зыбким, что Флекснер несколько месяцев колебался. Он жестко торговался за возможность предлагать высокие зарплаты будущим исследователям, а также за обещание, что институт получит маленький прилегающий госпиталь, в котором изучаемые болезни могли бы отслеживаться в клинических условиях.
Черты Флекснера – худощавого, стройного, аскетичного, в очках – были резки и точны, как и его ум. Он относился к тому сорту честных, но упрямых администраторов, которые нравились Рокфеллеру. Многие видели теплоту за его деловой внешностью, но простодушным и светским он не был. «Флекснер был компетентен, – считал Г. Л. Менкен, – но точен и несколько помпезен»13. Не один ученый содрогался от его требовательных ожиданий и резкой критики. Очевидно, ободренный директором-перфекционистом, в июне Рокфеллер обещал РИМИ еще миллион долларов. Вспоминая, как быстро Харпер прожигал деньги, он уточнил, что выплаты Флекснеру следует разделить на период в десять лет, замедляя шаг развития.
Саймон Флекснер стал символом института, его возвышенный научно строгий тон лег в основу жизнестойкости заведения. (Синклер Льюис написал с него характер А. де-Уитт Табза, общительного директора Мак-Герковского биологического института в «Эроусмите».) Флекснер обладал прирожденным талантом будоражить людей работой РИМИ. Вскоре после назначения репортер выследил его в лаборатории в Филадельфии среди «жутких банок и склянок, в трудах, как пчела». И он рассказал о смелой природе рождающегося института, который назвал «широкомасштабной схемой, охватывающей все поле исследований причин и профилактики заболевания»14. Флекснер относился к чистому исследованию с миссионерским рвением, тогда редкость в научных кругах. «В медицинском исследовании бывает бесполезного знания, – сказал он. – Идеи могут приходить нам неупорядоченно по времени. Возможно, мы откроем деталь фасада, пока еще не знаем ничего о фундаменте. Но в итоге все знание находит свое место»15.
Когда Флекснер согласился, комитет по подбору изучил Манхэттен в поисках места постоянного расположения, и в 1903 году купил тринадцать акров (ок. 5 га) земли на каменистом высоком берегу, смотрящем на Ист-Ривер между 64-й и 68-й улицами. Когда Младший впервые сюда приехал, это был безрадостный голый холм, на котором паслись коровы. Район был таким бедным, что сюда еще не провели трубы парового отопления, и здесь располагались винодельни, живодерни и другие неблаговидные отрасли промышленности. За этот так называемый Шермерхорн-тракт Рокфеллер заплатил шестьсот шестьлесят тысяч долларов. После промежуточных восемнадцати месяцев, проведенных в двух особняках на Лексингтон-авеню и 50-й улице, в мае 1906 года РИМИ переехал в новый дом на Йорк-авеню. На фотографиях изображено солидное шестиэтажное кирпичное здание на голом обвеваемом ветром холме, с горсткой деревьев по бокам и несколькими сараями, а на заднем плане строится мост Куинсборо. Сложно сопоставить эту картину с сегодняшним Рокфеллеровским университетом, роскошным домом для лауреатов Нобелевской премии с его пышными благоустроенными землями, отгороженным от города великолепными воротами и высокими деревьями.
Как и в «Стандард Ойл», Рокфеллер играл великого чревовещателя, действуя на расстоянии вытянутой руки. Он передавал свои пожелания подчиненным в сжатых записках, оставляя за собой право утверждать все крупные вложения денег. Научившись в деле полагаться на специалистов, он казался далеким от своей филантропии. В 1910 году Чарльз У. Элиот, бывший президент Гарварда, говорил Гейтсу: «Метод господина Рокфеллера давать деньги безлично, на основании исследования, проведенного другими, осторожный и добросовестный; но он, должно быть, почти полностью отрезан от настоящего счастья, которые добрые дела приносят делающему их»16.
Рокфеллер воздерживался от вмешательства в дела медицинского института и долгое время даже не посещал его. Саймон Флекснер, ценя эту сдержанность, неоднократно приглашал его осмотреть территорию. «Он очень любезно ответил, что не может занимать ценное время сотрудников, – сказал Флекснер, – а когда я возразил, что у нас много посетителей, он заметил, что тем более важно, не отнимать у меня время»