После девяноста лет Рокфеллер лучился радостью пожилого государственного деятеля. Длинный и тонкий человечек весил меньше сотни фунтов и выглядел так, будто его уменьшил шаман. На него едва ли повлияла новая волна книг с нападками на Рокфеллера, возникшая в атмосфере депрессии. В таких книгах, как «Бароны-разбойники» Мэтью Джозефсона критики вернулись к обсуждению взглядов, изложенных Генри Демарестом Ллойдом и Идой Тарбелл, о том, что Рокфеллер был величайшей корпорацией – разбойником своих дней – и обязан успехом бессердечности и нечестности, а не предпринимательской жилке. Но всплеск старых обид оказался недолговечным. На подъеме патриотизма, сопровождавшего Вторую мировую войну, вновь вернулось одобрение людей железной воли в американской промышленности, которые дали военную мощь стране – взгляд во многом заметен в авторизованной двухтомной биографии Рокфеллера, опубликованной историком Университета Колумбия Алланом Невинсом в 1940 году и в пересмотренном виде в 1953-м. Из Рокфеллера всегда делали либо героя, либо злодея – в зависимости от нравов времен.
Рокфеллер, все еще энергичный, мог отправить мяч для гольфа на сто шестьдесят пять ярдов (ок. 150 м). В 1930 году он прошел шесть лунок за двадцать пять ударов. Затем его силы начали угасать, и ему постепенно пришлось сокращать игру. С характерной для него точностью он сократил число ежедневных лунок с шести до четырех, затем до двух; после того как в 1932 году он подхватил сильнейший насморк, ему пришлось вообще отказаться от гольфа. Девяностотрехлетний Рокфеллер вынырнул из плохого самочувствия и вернул благодушие. Одна газета рассказала: «Он был так рад опять оказаться на теплом солнышке, что остановился и пропел гимн, глядя искрящимися глазами на множество блестящих цветов и кустарников»15. Он вновь и вновь повторял свое желание дожить до ста лет и рассматривал это как окончательный вердикт Бога по его жизни. «Многие верят, что я причинил много вреда в мире, – сказал он мэру Ормонд-Бич Джорджу Н. Ригби, – но, с другой стороны, я пытался делать то добро, какое мог, и я очень хотел бы дожить до ста»16. Ригби писал, что Рокфеллер к концу жизни становился все больше отрешенным от материальных вещей:
«Я помню один день, мы сидели у него на крыльце в Ормонде, глядя, как по реке Галифакс с Палм-Бич медленно проплывает самая усовершенствованная яхта. Он выразил удивление, какое удовольствие человек может получать от такой зрелищности и претенциозности. Затем, через момент-другой, все выражение его лица изменилось, и он с энтузиазмом спросил: "Не правда ли, красивый дождь был у нас прошлой ночью?"»17
Невероятный роман Рокфеллера с кинокамерой процветал. В 1930 году его пригласили посетить празднования в Кливленде в честь шестидесятой годовщины «Стандард Ойл, Огайо». Слишком слабый для переезда, он согласился записать кинообращение, которое должны были показать на торжествах. Он сидел на освещенном солнцем крыльце, работали камеры, и Рокфеллер зачитывал поздравление тонким голосом. «И его жест, и то, как он снял очки, когда закончил читать, и как обернулся ко мне, туда, где я стоял за камерой, раскрыл в нем природного актера», – сказал его избранный оператор Кёрт Энгелбрехт. Через две недели руководитель «Стандард Ойл, Огайо» прилетел в Ормонд-Бич, и снимали, как Рокфеллер играет в гольф и приветствует его, когда самолет приземлился на поле для гольфа. С удивительной храбростью девяностооднолетний Рокфеллер забрался в самолет и хотел лететь, камеры работают, но его бдительный камердинер, Джон Йорди, отменил полет, как слишком возбуждающий. В качестве компромисса моноплан ездил взад и вперед по полю, а Рокфеллер изнутри махал камерам. «С вами я чувствую себя, как актер кино», – сказал Рокфеллер Энгелбрехту.
Хотя Рокфеллер не испытывал жалости к себе, в 1930-х годах он часто казался покинутым. Слишком гордый, чтобы просить родных приезжать, он бросал намеки и тактичные пожелания, что хотел бы видеть их чаще, но это, казалось, не работало. Он мечтал о человеческом тепле, которое никогда в полной мере не получал от собственной семьи или, возможно, не позволял ему расцвести. Энгелбрехт отметил странное восхищение Рокфеллера маленькой девочкой по имени Люсилль, дочерью его шофера, Винсента Фраски.
Она каким-то образом заполняла огромную пропасть и можно с уверенностью утверждать, что он демонстрировал привязанность к ней, какую никогда, насколько известно, не выказывал кому-то из тех, кто был его собственной крови. И дня не проходило, чтобы она не навестила его или чтобы он не пошел ее искать. В ее присутствии все остальное забывалось. Она для него была талисманом. Он разговаривал с ней и рассказывал истории. Его лицо светлело от ее ответов, и глаза теплели, когда он бросал взгляд в ее направлении18.
Депрессия продолжалась, а Младший обнаружил себя в том же неудобном положении, что был и его отец поколением раньше: дети стали нетерпеливы и хотели, чтобы он как-то окончательно распорядился деньгами. Их раздражало, что они, уже женатые и взрослые, все еще живут на пособиях и должны ходить со шляпой в руке к отцу за новой машиной или путешествием за границу. В мае 1933 года Младший услышал первые звуки прямого бунта, когда дети написали ему совместное письмо с жалобой, что слишком много времени с ним занимают денежные перепалки, которые ставят под угрозу семейные отношения, и просили увеличить пособия. Чтобы смягчить бунтующее потомство, Младший дал трем своим старшим детям – Бабс, Джону III и Нельсону – двести тысяч акций «Сокони-вакьюум» каждому, обеспечив каждого примерно тремя миллионами двумястами тысяч долларов.
На следующий год Конгресс резко увеличил шкалу налогов. Для верхней категории доходов ставки подскакивали с пятидесяти пяти до шестидесяти трех процентов, тогда как налог на наследство взмывал с сорка пяти до шестидесяти процентов на состояния стоимостью свыше пятидесяти миллионов долларов, а налог на подарки поднимался с тридцати трех до сорока пяти процентов на суммы свыше десяти миллионов. Младший решил создать трастовые фонды для жены и детей до вступления в силу высокого налога на подарки в конце года. Чтобы обезопасить деньги, которые управлялись бы трастовым отделом Национального банка Чейз, он указал, что дети могут получать доход, но что крупные снятия должны утверждать попечители. (Младший сделал возмутительное исключение для Эбби и Бабс, которые не могли трогать основные суммы ни при каких обстоятельствах.) Так как в число попечителей входили близкие друзья Младшего Реймонд Фосдик, Том Дебевуаз и Уинтроп Олдрич, он не лишился полного контроля. Самый крупный единый фонд отошел Эбби, которая получила восемнадцать миллионов триста тысяч долларов и полную свободу покупать современное искусство на свой доход. Бабс, Джон III и Нельсон получили двенадцать миллионов долларов каждый, а Лоранс, Уинтроп и Дэвид меньшие суммы. На следующий год Младший добавил деньги к последним трем счетам, чтобы выровнять суммы.
В общей сложности Младший передал сто два миллиона долларов – или более одного миллиарда в долларах 1996 года – жене и детям через трастовые фонды. Философию этого действия он объяснил Лорансу:
«Они созданы в соответствии с политикой, которую твой дед Рокфеллер принял по отношению к своим детям и которой, я надеюсь, в будущем последуют твои дети… Как ты знаешь, дед и я всегда ясно осознавали обязанности, неизбежно возникающие при обладании богатством. Он верит, как и я, что эти обязанности и возможности, которые они несут для полезной жизни и бескорыстного служения человечеству, следует разделять с людьми следующего поколения, когда и как только они достигли такого возраста и пришли к такой зрелости, которая оправдывает это доверие»19.
Сто два миллиона долларов, которые Младший оставил наследникам, были колоссальной суммой, но составляли лишь часть унаследованных им денег. Между 1917 и 1960 годами Младший отдал пятьсот тридцать семь миллионов напрямую и еще пятьсот сорок миллионов долларов через филантропические организации Рокфеллера. (Младший не оставил себя бедняком: в 1950-х годах он все еще держал около двухсот миллионов долларов, тогда как его потомки мудро инвестировали наследство и в 1996 году стоили более шести миллиардов двух миллионов долларов.) Младший выплатил и триста семнадцать миллионов долларов налогов федеральному, региональному и местному правительствам. Поэтому, каковы бы ни были хищения Рокфеллера, значительная часть денег, в конечном итоге, превратилась в результативные проекты и вернулась в общественную казну. Однако «Стандард Ойл» вызвала такое негодование, что, возможно, только щедрость невероятного масштаба могла смягчить воспоминания о хищном монополисте.
Ходило много преждевременных рассказов о кончине Рокфеллера, а его привычка не раскрывать свое состояние здоровья держала прессу в полной боевой готовности. В 1934 году, девяностопятилетний, он пережил бронхиальную пневмонию, угрожавшую помешать ему достичь ста лет, но восстановился. Его вес упал ниже девяноста фунтов (ок. 40 кг), и он решил окончательно покинуть Кайкат. Он загрузил частный железнодорожный вагон фруктами, овощами, молоком и канистрами с кислородом и отправился в Кейсментс, где и осел постоянно. Полный решимости протянуть еще пять лет, он значительно облегчил свой распорядок, чтобы сохранять энергию. Больше никакого гольфа, дневных проказ на машине, прогулок по саду. Он снял дорогие седые парики и никогда больше не надевал их. Его шаг замедлился, слуги начали двигаться в его медленном ритме, и, казалось, дом в Ормонд-Бич накрыла сумеречная тишина. Внимательный и наблюдательный, умудренный жизнью маленький человек часами сидел на веранде. Для поддержания мышечного тонуса ног он каждый день садился на велотренажер в своей комнате и медленно крутил педали. Когда 8 июля 1935 года ему исполнилось девяносто шесть лет, его страховой компании, согласно старой традиции, пришлось выплатить ему пять миллионов долларов, номинальную стоимость его страховки. Согласно современным актуарным таблицам только один человек из ста тысяч живет так долго.