стрировать компанию с ограниченной ответственностью или объявить банкротство; а банковский кредит, пусть еще и не такой обильный и пусть при очень фрагментированной банковской системе, был доступен везде. Со временем правительство переписало правила капиталистической игры, усмирило тресты и сохранило конкуренцию, но, когда Джон Д. Рокфеллер взялся создавать свое состояние, отсутствие четких правил, видимо, способствовало творческому напору новой индустриальной экономики.
Вероятно, ни одна отрасль так не завлекала ветеранов Гражданской войны обещаниями разбогатеть за ночь, как нефтяная. Невероятное множество разношерстных демобилизованных солдат, многие все еще в форме и с ранцами и ружьями мигрировали в северо-западную Пенсильванию. Невозможно было устоять перед потенциальными барышами, будь то в бурении или во вспомогательных услугах; люди могли потребовать в два или в три раза больше денег, чем они осмелились бы просить в городе. Ида Тарбелл размышляла о том, что «этот уголок Пенсильвании собрал больше мужчин, чем, вероятно, любое другое место в Соединенных Штатах. По всему месторождению были разбросаны лейтенанты, и капитаны, и майоры – и даже генералы»5. Они принесли с собой военный подход к организации и воинствующий дух конкуренции, но они жаждали быстрой добычи и почти не демонстрировали намерений сформировать стабильное длительное предприятие, оставляя лазейку для ориентированного на систему Рокфеллера.
Война отрезала поставки с Юга скипидара, из которого делали конкурирующий осветительный продукт, камфин, тем самым простимулировав рост спроса на керосин. Война нарушила и китобойный промысел, и цены на китовый жир выросли вдвое. Керосин заполнил образовавшуюся пустоту, выдвинулся как основной продукт экономики и был готов к сумасшедшему послевоенному буму. Эта горючая жидкость продлила день в городах и разредила безлюдную тьму в селах. Нефть обеспечила смазочные материалы для колес тяжелой промышленности. Хотя вся нефтяная промышленность мира была втиснута в западную Пенсильванию, последствия ощущались везде. В 1865 году в письме бывшему офицеру штаба конгрессмен Джеймс Гарфилд ссылался на нефтяное помешательство: «Я беседовал о нефти с некоторыми представителями, занятыми в этом деле, так как вам известно, что лихорадка не на шутку захватила Конгресс… Нефть, не хлопок, теперь король в мире коммерции»6. Вскоре Джон Д. Рокфеллер будет править в этом мире, как абсолютный монарх.
Во многом Рокфеллер казался инструментом, тонко настроенным на дыхание времени, чистейшим воплощением динамичного, захватнического духа послевоенной эпохи. Как других магнатов Позолоченного века, его сформировала собственная вера в экономический прогресс, в применение науки в промышленности и в судьбу Америки как экономического лидера. Он приучил себя добиваться своего, подчиняя каждый импульс мотиву прибыли, работая над неуправляемыми эмоциями и стремясь почти к буддистской отрешенности от своих желаний и страстей. «Я имел скверный характер, – говорил Рокфеллер. – Думаю, можно сказать – отвратительный, если сильно меня рассердить»7. Поэтому он учил себя контролировать нрав и старался никогда не поддаваться возмущенным импульсам задетого самолюбия.
К концу Гражданской войны бледный элегантный молодой человек двадцати шести лет, с рыжеватыми золотистыми волосами и бакенбардами держался, как важная персона. Не успев создать с Сэмом Эндрюсом новую фирму, он уже принялся ее расширять. В декабре 1865 года они с Эндрюсом торжественно открыли второй нефтеперегонный завод, «Стандард Уоркс», номинальной главой которого был назначен брат Уильям. «Эксельсиор» и «Стандард Уоркс» подтвердили статус Рокфеллера как первого нефтепереработчика Кливленда в то время, когда город входил в число ведущих центров нефтеперегонки. Фотографии его первых очистительных заводов показывают малопривлекательную горстку строений, что-то вроде больших сараев, неравномерно разбросанных по склону холма. Сложив руки за спиной, Рокфеллер мерил шагами эти мастерские, заглядывая повсюду и, как перфекционист, замечая мельчайшие детали. Когда он увидел, как кто-то принялся разбирать неубранный угол, он улыбнулся и сказал: «Верно, всегда надо быть настороже!»8 Бригадиром он нанял Эмброуза Мак-Грегора, который, по описанию Рокфеллера, был «точным въедливым человеком, очень открытым, но, возможно, не склонным воспитывать людей»9. Импозантный человек, с усами, Мак-Грегор пользовался абсолютным доверием Рокфеллера по всем техническим вопросам. Так как заводы стояли в некотором отдалении от делового центра, Рокфеллер и Мак-Грегор часто обедали в пансионе миссис Джонс; обычно их изгоняли на крыльцо, так как в своих пропитанных нефтью сапогах мужчины постоянно оскорбляли нюх других посетителей.
Рокфеллера, человека, самостоятельно добившегося успеха в новой индустрии, не сдерживали прецеденты или традиции, и ему было не так сложно вводить новшества. Он продолжал ценить независимость от внешних поставщиков. Поначалу он платил мелким бондарям до двух с половиной долларов за бочку из белого дуба, потом, одним из первых применив эффект масштаба, решил, что самому изготовить сухие плотные бочонки дешевле; вскоре его фирма выпускала тысячи бочек, выкрашенных голубой краской, стоивших меньше доллара за штуку. Кливлендские бондари покупали и отправляли в свои мастерские сырой пиломатериал, а Рокфеллер спиливал лес и сушил в печах, чтобы уменьшить вес, и тем самым урезал транспортные расходы вдвое. И он постоянно расширял рынок побочных продуктов нефти и продавал кроме керосина эфир, парафин и вазелин.
В этот начальный период Рокфеллер испытывал хроническое беспокойство, работал в значительном стрессе, который создал себе сам. Хотя он не вникал в научную сторону переработки, он часто выполнял роль управляющего завода. При неустойчивых ценах ему иногда спешно требовалось отправить партию в Нью-Йорк, и он лично торопился к железной дороге, чтобы подбодрить людей, занимавшихся его грузом. «Никогда не забуду, как голоден я был в те дни. Я оставался на улице днем и ночью; я бегал вперед и назад по грузовым вагонам, если требовалось; я поторапливал ребят»10.
Нефтепереработчиков в те времена терзал страх, что пары загорятся и вспыхнет разрушительный пожар, который невозможно будет потушить. Пожары уже унесли многие жизни в отрасли – скважина Эдвина Дрейка, например, была уничтожена огнем осенью 1859 года. Во время Гражданской войны вдоль Ойл-Крик пылало так много губительных зарев, что нефтедобытчики вывешивали предупреждения «Курящие будут застрелены»11. Марк Ханна, впоследствии возглавлявший предвыборную кампанию президента Маккинли, вспоминал, как однажды утром в 1867 году он проснулся и обнаружил, что его кливлендский очистительный завод сгорел дотла, а вместе с ним его инвестиции, и от таких страхов люди круглосуточно жили, как на иголках. «Я ожидал, и ночью, и днем, знак о пожаре со стороны наших мастерских, – рассказывал Рокфеллер. – Затем там вдруг появлялось облако темного дыма, и мы мчались на место, как безумные. Мы, как пожарные, с их лошадьми и шлангами, постоянно были готовы действовать незамедлительно»12.
Новые предприятия несли столь серьезную и постоянную угрозу возгораний, что вскоре нефтеперерабатывающие заводы выдворили за пределы Кливленда, что ускорило развитие Кингсбери-Ран. В те годы нефтехранилища не окружали земляными насыпями, как начали делать впоследствии, поэтому если начинался пожар, все соседние цистерны превращались в пылающий ад. До появления автомобиля никто не знал, что делать с легкой фракцией сырой нефти, известной как бензин, и многие переработчики, под покровом ночи спускали эти отходы в реку. «Мы обычно сжигали его, как топливо, при перегонке нефти, – вспоминал Рокфеллер, – тысячи и сотни тысяч баррелей текли по ручьям и рекам, и земля пропиталась им из-за постоянных стараний избавиться от него»13. Из-за вредных отходов река Кайахога стала такой огнеопасной, что, когда капитаны пароходов кидали за борт тлеющие угли, вода вспыхивала пламенем. Каждый раз, когда в небе начинал клубиться черный дым, люди думали, что взорвался очередной завод, и цены на керосин взлетали. По крайней мере, задним числом слова Рокфеллера об этой вездесущей опасности звучат философски: «В те дни, когда звонил пожарный колокол, мы все бежали на завод и помогали тушить. Пока бушевал пожар, я доставал карандаш и планировал, как перестроить наши мастерские»14.
Даже ужас пожара тускнел в сравнении с возобновляющимися страхами, что скважины Пенсильвании иссякнут, а замены им не появятся. Как отметил Рокфеллер: «Сегодня она находилась здесь и завтра там же, и ни один из нас не имел уверенности, сколько продлятся поставки, без которых вложения эти не имели ценности»15. Уже к концу 1860-х послышались суровые пророчества о надвигающемся крахе промышленности. Нефтяники делились на два типа: тех, кто считал внезапный бум зыбким миражом и стремился забрать прибыль как можно скорее; и тех, кто подобно Рокфеллеру, видел в нефти основы длительной экономической революции. Во время оздоровительных проповедей, которые он каждую ночь служил сам себе в постели, Рокфеллер часто размышлял о недолговечности земного богатства, особенно нефти, и напутствовал себя: «У тебя изрядное состояние. У тебя хороший дом – теперь. Но предположим, что нефтяные скважины иссякли!»16 И все же будущее нефтяного дела стало для него предметом религиозной веры, как и чувство, что Господь благословил его и его предприятие. В конце 1867 году, за несколько дней до Рождества, он опоздал на поезд, который сошел с рельсов, и в ужасном крушении погибло много пассажиров. Рокфеллер сразу же написал Сетти: «Я рассматриваю это (и рассматривал, когда узнал об уходе первого поезда) как Провидение Божие»17.
Пока он еще не стал бельмом на глазу нефтедобытчиков, Рокфеллер часто надевал свой потрепанный нефтяной костюм и отправлялся во Франклин, штат Пенсильвания, где держал контору по скупке нефти, экономя таким образом на посредниках. Нефтяная лихорадка в Нефтяном регионе была столь заразна, что эти поездки притупляли все мимолетные сомнения, которые могли у него возникнуть касательно выживания промышленности. Как сообщил один из посетивших Ойл-Крик в 1866 году: «Люди думают о нефти, говорят о нефти, им снится нефть, запах и вкус нефти господствует во всем, что они едят и пьют»