6. Она всегда связывала начало работы в Огайо Женского христианского союза трезвости с рождением Младшего – так его называли, чтобы отличить от Джона-старшего. Будучи одним из основателей союза, она планировала помочь своим евангелистским сестрам пройти с вдохновляющими молитвами и библейскими гимнами в местные салуны, но, как она позже рассказывала Младшему: «Я пошла бы с ними, если бы крошечный мальчик не потребовал моего внимания»7. Она зажгла в нем тот же христианский дух и ужас перед спиртным.
Малыш родился маленький и болезненный, у него не было бодрости и сил его отца, он унаследовал более хрупкое строение матери; первые три года родители беспокоились о его здоровье. Детство его было уединенным, скрытым от мира, который мог заразить его своими ценностями. Став постарше, он вспомнил только одного мальчика – товарища по играм за все эти годы, Гарри Мура, сына экономки в Форест-Хилл. «У меня была камера, и мы делали снимки и все время играли вместе»8. Младший все же находил уголки очарования во владениях и позже хранил идиллические воспоминания о летних днях, катаниях на лодках, плавании и походах. Читая друг другу вслух, Младший с сестрами часто сидели на большом буке, ветви которого склонялись над речкой. Даже если его воспоминания кажутся крайне идеализированными, как будто он изгнал из них тени, его детские письма пронизаны теплом защищенного ребенка, уверенного в любви обожающих его родителей. Возможно, детство Младшего было не таким уж одиноким, как кажется со стороны. Десятилетия спустя, девочка, с которой он дружил в детстве, Кейт Стронг, напомнила ему: «Ты был самым милым мальчиком в те дни, все твои друзья считали тебя… любящим, заботливым, чутким и очень веселым, а еще мудрым почти не по годам»9. Младший всегда купался в любви женщин, почти задыхался в ней.
В «Стандард Ойл» ни разу не слышали резкого слова от Джона-старшего, и Младший не мог вспомнить ни одного случая отцовского гнева. Его отец был терпеливым и ободряющим, пусть и заметно скупым на похвалу. Как сказал Младший, отец был «излюбленным товарищем. Он умел общаться с детьми. Он никогда не говорил нам, что делать, а что нет. Он был с нами заодно»10. В отличие от Большого Билла, Джон Д. обладал чрезмерно развитым чувством ответственности за семью. Джон и Сетти не вводили телесных наказаний, они прививали моральные принципы наставлением и примером. Каждого ребенка учили прислушиваться к голосу совести, как к суровому непогрешимому советчику.
Для этого мальчика, которому суждено было стать самым богатым наследником мира, деньги присутствовали везде, но не ощущаемые, – «как воздух, или еда, или стихия», – сказал он позже, – их было очень непросто получить11. Он зарабатывал карманные деньги, как бедный сельский мальчик, склеивая вазы, чиня чернильные ручки или затачивая карандаши. Помня о богатых детях, избалованных родителями, Старший при любой возможности старался научить сына понимать ценность денег. Однажды в Форест-Хилл, когда Рокфеллера брили, Младший вошел с предложением заплатить за воскресную школу единой суммой за фиксированный период и покончить с этим. «Прежде разберемся», – посоветовал Рокфеллер и заставил Младшего провести вычисления, которые показали, что он потеряет одиннадцать центов процентов, при том, что и воскресная школа с этого ничего не получит. Позже Рокфеллер объяснил парикмахеру: «Для меня не имеет значения, как мальчик отдаст свои деньги, я хочу, чтобы он их отдал. Но я также хочу, чтобы он выучил урок, как внимательно следует относиться к мелочам»12.
Когда Рокфеллеру хвалили сына, он правдиво протестовал: «Его воспитала мать»13. Сетти вырастила детей в собственном аскетичном стиле и учила их самопожертвованию. Она думала, что направляет их легко и не даже не думала, что бывает довольно властной. Она говорила: «Я не люблю вмешиваться в дела детей до тех пор, пока слышу их счастливую возню»14. В Сетти, приветливой, доброй женщине, тем не менее сильно звучали поучающие нотки, иногда доходящие почти до фанатизма. Однажды она призналась соседке: «Я так рада, что сын сказал мне, что хочет на Рождество, теперь можно отказать ему в этом»15. Младший, преисполненный чувства долга и сильно желающий порадовать мать, впитал всю силу ее набожности. «Как добр Бог, подаривший нам кроме наших прелестных дочерей нашего единственного сына, – написала позже Сетти. – Он младше всех, но самый стойкий в храбрости, независимости и христианском духе»16. Она окружила сына многочисленными запретами. Ему было сказано, что танцы распущенны и аморальны, а к десяти годам этот маленький образец для подражания должен был подписать торжественную клятву, что воздержится от «табака, сквернословия и распивания любых дурманящих напитков»17. Мать была не единственной серьезной женщиной, вдалбливающей в него мораль: бабушка Спелман требовала, чтобы он посещал детские собрания по трезвости. Таким образом, жизнь Младшего омрачало невероятное противоречие: его отца публично осуждали как руководителя преступной корпорации, а его мать наполняла его моралью и религией. Младший, подобно отцу, сформировал видение мира вверх тормашками, в котором добродетельный дом Рокфеллеров постоянно оборонялся от безбожного непонимающего мира.
В семье с тремя старшими сестрами, преимущественно в женском окружении Джон вырос хрупким мальчиком, которого миновали жесткие игры и шутки братьев. Его воспитание тоже было ближе к женскому – он донашивал платья за сестрами, учился шить и вязать и даже посещал уроки кулинарии, как будто когда-то ему придется держать дом и готовить самому себе сэндвичи. Бесси, на восемь лет старше брата, относилась к нему с теплым вниманием, но жила в своем мире, и он рос с более дикими и своенравными Алтой и Эдит. Один из гостей вспоминал Алту как «проказливую, импульсивную, главаря этой троицы», тогда как Эдит была «пытливой, расчетливой», да и отважной18. Девочкам уделялось меньше внимания, чем их брату, поэтому, вероятно, у них было больше свободы бунтовать и исследовать. Алта вспоминала: «Мы, девочки, часто думали, что Джону следовало родиться девочкой, а нам мальчиками»19. Несмотря на свой пол, Младший стал любимчиком матери, потому что определенно был больше всех похож на нее – послушный, измученный долгом и слишком желающий угодить. Образцовый ребенок будет стараться стать образцовым взрослым, но часто с болезненными последствиями.
Вскоре после того как Рокфеллеры переехали на Юклид-авеню, 424, за ними последовала Церковь баптистской миссии на Эри-стрит – вскоре переименованная в Баптистскую церковь на Юклид-авеню, – переживавшая непростые времена церковь, которая оказала такое влияние на жизнь Рокфеллера. По статусу Рокфеллерам приличествовало бы посещать близлежащую Епископальную церковь Св. Павла – она и располагалась в удобной близости, – каждое воскресное утро там из изысканных экипажей выходили элегантные пары. Но семья ехала по Юклид-авеню в простое здание из темного песчаника с высоким узким шпилем, собирающее паству из низов среднего класса. По словам Младшего: «Там не набралось бы и полудюжины семей, не стесненных в средствах»20. Рокфеллер не чувствовал неудобства в окружении простых людей и ценил эту связь со своими корнями. Он нуждался в духовной свежести простой, но эмоциональной баптистской молитвы и, наверное, заодно хотел показать, что богатство не избаловало его.
Баптистская церковь на Юклид-авеню прославилась как церковь Рокфеллера, и не случайно: в начале 1880-х годов он покрывал половину ее годового бюджета и даже обещал, что каждую неделю будут жертвовать и его дети, оговаривая, что «двадцать центов каждый ребенок заработает в поте лица, прополкой и проч.» 21. Избегая клубы, театры и другие подобные «притоны разврата», Рокфеллер публично появлялся только в церкви, всегда сидел на скамье в девятом ряду, его присутствие привлекало все больше жадно высматривающих его людей: любопытствующих, журналистов, попрошаек и бездельников. Он любил смелый, веселый, воинственный дух баптистов и открыто жертвовал в их местные благотворительные общества. В числе его главных бенефициаров были прославившийся однорукий «брат» Дж. Д. Джонс, который обращал в свою веру с древней баржи, пришвартованной в доках Кливленда; Школа для бедных, преподававшая Библию и навыки торговли бродячим подросткам; и Кливлендская часовня для моряков, где проповедовали трезвость и христианство сильно пьющим морякам и где сам Рокфеллер часто останавливался на обед, анонимно смешиваясь с толпой.
Религия стала своего рода опорой для Рокфеллера, необходимым дополнением к его строгой деловой жизни. Восхваляя роль духовенства, он однажды сказал, что необходима «добрая проповедь, чтобы заводить меня, как старые часы, раз-другой в неделю»22. Его жизнь не отмечена кризисами веры или мучительным скептицизмом к унаследованным традиционным взглядам юности. Он считал, что вера должна сопровождаться добрыми делами, и даже во время службы его глаза скользили по комнате, он выбирал нуждающихся в его благотворительности. Из кармана он доставал небольшие конвертики, опускал в них немного денег, подписывал сверху имена прихожан, а затем ненавязчиво вкладывал эти дары им в ладони, пожимая руки при прощании. Они с Сетти исправно посещали молитвенные собрания по пятничным вечерам и, как утверждали, за сорок лет не пропустили почти ни одного, если находились в Кливленде.
С 1872 по 1905 годы Рокфеллер служил старостой воскресной школы – ненадолго его перевели в бедную школу миссии, – а Сетти возглавляла направление, занимающееся малышами. Ей нравилось посещать его классы, когда он говорил, она смотрела на него с восхищением. Он приезжал рано и разжигал огонь, а в конце приглушал газовые светильники. Осенью, в необычно поэтическом настроении, он набирал кучу листьев и раздавал детям. Многие его выступления были вариациями тем, типичных для движения за трезвость. «Мальчики, знаете, почему я не стал пьяницей? – спрашивал Рокфеллер, оглядывая комнату. – Потому что не поднял