В каком-то смысле Джон Д. Рокфеллер упростил жизнь авторам антимонопольного законодательства. Его карьера начиналась на заре промышленного бума, когда экономика еще была сырой и нерегулируемой. Правила игры еще не вписали в закон, и Рокфеллеру и его собратьям промышленникам приходилось ковать железо прямо на поле боя. С характерной для него доскональностью Рокфеллер разработал всеобъемлющий ассортимент антиконкурентного оружия. Так как он вычислил все мыслимые способы ограничить торговлю, влиять на рынки и подавить конкуренцию, чтобы получить подробную антимонопольную повестку дня, законодателям-реформаторам достаточно было изучить его карьеру.
«Стандард Ойл» преподала американскому обществу важный, но парадоксальный урок: свободные рынки, если полностью предоставить их самим себе, в итоге могут оказаться очень несвободными. В естественном состоянии конкурентного капитализма не существует, его следует определять или ограничивать законом. Не сдерживаемые рынки часто движутся в сторону монополии или, по крайней мере, к нездоровым уровням концентрации, и для обеспечения полных преимуществ конкуренции иногда требуется вмешательство правительства. Особенно это касается ранних стадий развития промышленности. Это понятие теперь так прочно вошло в наши законы, что мы перестали его замечать и перешли на следующий уровень споров о точной природе или степени антимонопольного контроля.
В ходе антитрестовских волнений конца 1880-х годов «Стандард Ойл» постоянно недооценивала способность критиков организовать общественную поддержку. Мелкие коммерсанты, утверждая, что крупные корпорации заглушают индивидуальные возможности, сформировали особенно мощное лобби за реформу. Когда в президентской кампании 1888 года и Гровер Кливленд, и Бенджамин Гаррисон начали яростно нападать на тресты, Арчболд безапелляционно написал Рокфеллеру, что это громкие речи для отвода глаз. «Мы не думаем, что из разговора в Вашингтоне касательно трестов что-то выйдет, – доложил он летом. – Демагоги просто стараются перекричать друг друга ради политического эффекта»52.
Арчболд оказался плохим предсказателем. Последовал законодательный шквал, и многие штаты в конце 1880-х годов ввели антитрестовские законы, а по Конгрессу циркулировало пятнадцать или шестнадцать проектов биллей. С точки зрения «Стандард Ойл», самый опасный билль представил в декабре 1889 года сенатор из Огайо Джон Шерман, брат генерала Уильяма Текумсе Шермана. Несколькими годами ранее Рокфеллер пытался купить симпатии сенатора. В августе 1885 года Марк Ханна ходатайствовал о вложении в кампанию Шермана и сказал Рокфеллеру, что «Джон Шерман – сегодня наша главная надежда в Сенате на защиту наших деловых интересов»53. Рокфеллер поначалу сомневался, но в итоге отправил чек на шестьсот долларов. Очень быстро защитник деловых интересов оказался перебежчиком и начал поносить «Стандард Ойл», как столь богатую корпорацию, что она даже покупает целые железные дороги. В дебатах по антитрестовскому биллю сенатор постоянно выставлял «Стандард Ойл» в качестве главного примера проблемы, требующей решения. Оказавшись в свете прожекторов, Рокфеллер нехарактерным образом публично упрекнул предложения Шермана. «Билль сенатора Шермана очень радикальный и разрушительный, он предлагает штрафовать и сажать всех, прямо или косвенно связанных с организациями, возможно, даже не относящимися к юрисдикции Конгресса»54.
Возражения трестов только ускорили принятие закона. 2 июля 1890 года президент Гаррисон подписал Антитрестовский закон Шермана, который объявлял незаконными тресты и другие объединения с целью ограничить торговлю и приговаривал нарушителей к штрафам до пяти тысяч долларов, или тюремному сроку до года, или и то, и другое. Президент Уильям Говард Тафт позже назвал «Стандард Ойл» главной причиной принятия закона. Для тех, кто вносил проект закона, он оказался жестоким разочарованием, правовым актом, обреченным на провал. Он был туманным по смыслу, трудно применимым и так изрешечен лазейками, что в народе его прозвали законом швейцарского сыра. Объявляя незаконным совместную работу в отраслевых объединениях, он вынудил многие компании к слиянию, чтобы сдержать излишние мощности и тем самым подстегнул дальнейшую концентрацию и ниспроверг сам дух закона. Что касается главной цели, закон не стал помехой мощи «Стандард Ойл». Многие годы закон Шермана оставался мертвым документом, а большой бизнес благополучно работал, как и раньше.
Рокфеллер никогда не испытывал потребности переосмыслить вопросы, поднятые законом Шермана. С его точки зрения, практичные трезво мыслящие коммерсанты давно их решили к своему удовлетворению, и только мечтательные писаки да возмутители спокойствия видели необходимость влезать в текущую практику, которая хорошо служит стране. Он остался неисправимым сторонником трестов. В делах Рокфеллер никогда не был человеком злопамятным и, равнодушный к новому закону, поддержал перевыборы сенатора Шермана в 1891 году.
Глава 17Флагманы эрудиции
К концу 1880-х годов казалось, будто половина страны хочет линчевать Джона Д. Рокфеллера, а другая половина хочет выпросить у него ссуду. На него нападали журналисты, политики-реформаторы и ожесточенные конкуренты, и осаждал растущий легион льстецов и авантюристов с видами на его состояние. Такая амбивалентность в масштабах страны, должно быть, укрепила Рокфеллера во мнении, что его критики просто завистливые лицемеры. Пресса подпитывала восхищение им. Одна газетная статья 1889 года выставила Рокфеллера как самого богатого человека Америки с чистой стоимостью сто пятьдесят миллионов долларов – оценка, которую он считал слишком завышенной и называл правильный разброс от сорока до шестидесяти миллионов долларов. (В современных деньгах это оценивается от шестисот тридцати пяти до девятьсот пятидесяти миллионов долларов.) Другая статья измерила скорость роста его дохода – семьсот пятьдесят долларов в час. После очередной подобной статьи тут же появлялись орды просителей, и в результате плохие публикации во многих смыслах вели к меньшим неприятностям, чем благожелательные. «За последние несколько дней меня затравили аферисты из-за какой-то глупой газетной статьи», – жаловался Рокфеллер после одной льстивой публикации1. Он размышлял: «Большое богатство – это тяжелая обуза, большая ответственность. Оно неизбежно оказывается либо величайшим благословением, либо величайшим проклятием»2.
Теперь, куда бы он ни пошел, за ним тянулась небольшая армия просителей. Рокфеллер – человек, привыкший к уединению, испытывал большую неловкость, когда на улице подходили незнакомцы, просящие денег. «На господина Рокфеллера постоянно охотились, его преследовали и выслеживали, почти как дикого зверя, – вспоминал Фредерик Т. Гейтс, баптистский священник, который вскоре помог решить проблему. – Ни в уединении своего дома, ни за столом, ни в проходах церкви, ни в рабочие часы, ни в каком другом месте не был господин Рокфеллер огражден от настойчивых просьб»3. Просители завтракали с ним, ездили с ним на работу и обратно, ужинали с ним вечером, затем удалялись с ним в его кабинет. «Добрые люди, желавшие, чтобы я помог с их доброй работой, казалось, приходили толпами, – стонал Рокфеллер. – Они приносили свои сундуки и жили со мной»4.
Рокфеллер всегда нуждался в отдыхе и уединении, но к концу 1880-х годов просители забрали из его ежедневного распорядка эти необходимые интервалы релаксации:
«За ужином они говорили со мной и после ужина, когда самым желанным, перед тем как отправиться ко сну, казалось, немного вздремнуть в удобном диване или мягком кресле и вести тихий разговор с семьей, эти добрые люди пододвигали стулья и начинали: «Итак, господин Рокфеллер…» – Затем следовали их истории… Был всего один я, а их толпа – толпа, множащаяся изо дня в день. Я хотел сохранить личный присмотр за тем немногим, что я делал, в том, что касается пожертвований, но я хотел избежать и срыва»5.
Горы писем сыпались со всего света, и к 1887 году Рокфеллер оказался так завален просьбами, что ворчливо говорил Фрэнку: «Последнее время я был перегружен такого рода вещами и хочу остановиться ненадолго, пока не переведу дух»6. Письма с просьбами – многие неграмотные, часто нацарапанные карандашом, на иностранных языках – обычно умоляли о деньгах, чтобы решить какую-то личную неприятную проблему. Люди писали Рокфеллеру, как дети молят Бога о подарках в канун Рождества. В 1887 году обезумевшая леди написала: «Я хотела бы видеть вас и говорить с вами, как я могу говорить с Богом, но это кажется труднее», – а другая женщина призналась: «Прошлой ночью, когда я лежала и думала (потому что не могла спать от беспокойства), прося Господа об избавлении, вы явились мне так, что я не могла изгнать ваш образ»7.
Объем почты поражал воображение. Только на одном пароходе привезли пять тысяч писем с просьбами из Европы. После объявления о крупном даре на образование Рокфеллер получил пятнадцать тысяч писем за первую неделю и пятьдесят тысяч к концу месяца. Требовались сотрудники просто для просмотра этих обращений. Его перегруженные подчиненные вскрывали каждый конверт и пытались определить подлинных нуждающихся, но могли удовлетворить лишь крохотную часть питающих надежды. Многие требования были откровенно эгоистичными, как саркастично отметил Рокфеллер. «Впрочем, четыре пятых писем, требуют денег для личного пользования, без каких-то обоснований: пишущий просто желал бы иметь их»8.
Здесь назревал личный кризис, отнимающий больше сил, чем те, с какими он сталкивался в бизнесе, хотя Рокфеллер поначалу не признавал это. Еще в 1882 году он жаловался преподобному Эдварду Джадсону, что завален просьбами о благотворительности, многие из них от баптистов. «Я собираюсь покинуть Кливленд и у меня постоянный поток обращений отовсюду… Прошлой ночью и за ночь до этого я не спал до одиннадцати, пытался помочь изобрести способы и средства по этому общему характеру работы»