Тициан чувствовал, что это правда.
С наступлением зимы Камилло стал замечать, что Лоренцо за ужином пьет много вина и граппы, потом встает поздно. В редких случаях, когда Камилло интересовался его настроением, Лоренцо говорил, что ему не хватает разговоров с людьми, что иногда ему невыносимо тоскливо, «хоть волком вой, хоть беги в горы». Он просил Джулио отпустить его ненадолго в Венецию, и когда тот отвечал, что даже речи об этом быть не может, пока не закончены Врата Солнца, художник снова начинал пить.
Камилло не торопился посвящать его в секреты Театра, потому что для этого, считал он, необходимо воздержание от вина, хотя бы в течение сорока дней.
– Необходима аскеза! – вещал сердито Камилло, уплетая за обе щеки.
– А сам-то? – Лотто хмуро кивнул на гору костей под столом.
– Я говорю о вине, – пояснил Камилло с набитым ртом, – граппа еще хуже вина действует, а ты много ее пьешь, все больше. Куда это годится? Еда может быть любая, это проверено, а вот питие вина и близкое общение с женщинами недопустимы для посвященного.
– Еще и дамы?! Тогда я не хочу быть посвященным!
– Видишь, ты несешь чушь, как настоящий пьяница, – Камилло погрозил художнику. – Единственная удача для профана в земной жизни – приблизиться к посвященным, отчасти хотя бы. Быть им полезным. Твои глупые мысли от пьянства!
Однажды зимой шел такой сильный дождь, что им с Лоренцо пришлось пригласить в замок принцессу Джироламу, которая случайно оказалась у ворот. Грумам принцессы Камилло строго приказал оставаться на кухне, он смотрел на них с ужасом, подозревая в склонности к разрушению гармонии. Лоренцо Лотто сам провел принцессу под руку в зал, усадил в кресло и предложил вина.
Работа продвигалась медленно, очевидно, из-за мрачного состояния помощника, и Камилло не стал препятствовать, когда Лоренцо начал иногда прогуливаться с принцессой Джироламой, они беседовали. Потом не возражал, когда принцесса стала изредка приходить. «Очень странная женщина, – рассуждал архитектор, – но все равно ведь почти ничего не видит, а главное, не требует ни вина, ни еды. А Лотто она, кажется, слегка подбадривает».
Когда настало лето, в Азоло снова приехали Катерина Корнаро и ее свита. Все говорили, что война, видимо, пройдет мимо Тревизо и Азоло, успокаивали себя. Но чувствовалось, что страх живет внутри каждого. Блестящее общество в замке Катерины стало гораздо более тихим и печальным. Летом принцесса в Верхнем замке появлялась редко, зато Лоренцо чуть ли не постоянно пропадал вечерами, иногда являлся пьяным, отчего утром не мог работать.
Однажды, уже в разгар лета, сидя в размышлениях, Джулио вдруг услышал женский голос. Прислушавшись, он понял, что Лоренцо беседует с принцессой.
– Он называет это Театром, – говорил Лотто, понизив голос.
– Наподобие античного театра? – спросила Джиролама.
– Он пока меня во все не посвятил, – отвечал Лотто, – считает, что я должен отказаться от вина. А сам жрет как свинья. Говорит, что его еда – она посылается небесами. Вино, между прочим, тоже сам Господь благословил.
– Расскажи мне про Театр подробнее, – перебила его принцесса. – Каково должно быть его воздействие?
– Я видел единственный цельный чертеж, это был один из семи уровней. Сказать, что я чего-нибудь понял, не могу. Камилло любит рассуждать про то, как мне надо измениться, чтобы удостоиться посвящения. Я устал от его нотаций и не всегда улавливаю, что он бормочет. Пока просто переношу на деревянные панели рисунки, выполненные Дзордзи, больше ничего. Пытался и сам делать эскизы, но пока плохо получается. Я люблю Дзордзи всем сердцем, поверьте! Но надоело мне здесь, я же не малолетний ученик какой-то. Если бы не вы, принцесса, сбежал бы в Венецию уже давно.
– Ты не должен этого делать, – вдруг внятно произнесла Джиролама. – Не смей уезжать.
– Почему?
– Важно узнать, для чего и каким образом это создается, ты можешь разузнать. Ты ведь такой сообразительный.
– Ну да, – неуверенно промямлил Лоренцо.
Камилло слушал, потеряв дар речи: профан смеет говорить с какой-то женщиной о великой тайне! Вот к чему приводит пьянство!
– А Джорджоне? Он посвящен? – быстро спросила Джиролама.
– Тише, принцесса, если Камилло услышит, то разорется, – шепотом отвечал Лотто. – Он совершенно психованный последнее время, это у него от переедания!
Последнее, что услышал Камилло, был вопрос принцессы:
– Можешь провести меня ночью в вашу мастерскую?
Он в бешенстве рванул вперед как огромное пушечное ядро, с разбегу животом налетел на расслабленно сидящего Лотто, сбил его на пол вместе со стулом, схватил за плечи и стал трясти. Кружка вылетела из рук художника, красное вино вылилось на Джироламу, забрызгав лицо и светлое платье. Принцесса застыла, а опомнившись – пронзительно закричала. Камилло, вцепившись в Лоренцо, рычал так яростно, что прибежавшие грумы застряли в дверях, не смея войти в зал в ужасе от пронзительных воплей. Не дождавшись слуг, принцесса сама направилась к выходу, держа перед собой в руке что-то похожее на длинный нож. Покрытая брызгами от вина, с непонятно откуда взявшимся тесаком в руке Джиролама напоминала окровавленное приведение.
Камилло гнался за Лоренцо с каминной кочергой в руках, грозя его прикончить, но так и не догнал. Вернувшись в замок, архитектор приказал служанке собрать скарб художника и вынести за ворота, а ворота запереть.
После этого события Камилло ударился в упоительное обжорство.
– Джулио Камилло, мой друг, прислал письмо, – Тициану показалось, что Дзордзи расстроен.
Они собирались пойти к Подворью в выходной день. Устав объяснять, что боковая стена полностью расписана не им, Джорджоне придумал позвать своих друзей из Большого Совета и из Совета Десяти, чтобы представить им Тициана.
– Мне придется уехать. На неделю, наверное, а может, и дольше надо будет там остаться, – читая письмо, Джорджоне хмурился.
– Далеко?
– Снова в Азоло. Ладно, идем.
– Но мы закончим фреску фасада до твоего отъезда?
– Конечно.
Они вышли вдвоем из палаццо Контарини. Тициану было радостно идти рядом с другом, он представлял себе, что и сам скоро будет таким же знаменитым, как Дзордзи. Да Фельтре с ними не пошел, отправился куда-то по своим делам.
На площади между Риальто и Подворьем собралась нарядная толпа.
– Вот, представляю вам прекрасного художника, Тициана Вечеллио, который в одиночку расписал стену. Это его работа вам так понравилась.
Тициан снял бархатный берет и раскланялся, стараясь двигаться изящно, но от смущения был очень скован.
– Но это ведь ты все придумал, Дзордзи?
– Эскизы и рисунки тоже были его, в том-то и дело! Так что перед вами, друзья, молодой мастер. Еще раз называю его имя – Тициан Вечеллио, – Дзордзи обнял Тициана.
– Браво, Тициан! Молодец, Джорджоне, воспитал такого ученика! – послышались возгласы.
– Он мне не ученик, если говорить правду. Хотя мне было бы это лестно, – Джорджоне с улыбкой обернулся к Тициану. – Он – ученик великого Джамбеллино! А теперь можно сказать, что стал самостоятельным мастером. Вы согласны со мной, синьоры?
– Да, эта работа восхитительна!
– Как хорошо ты придумал представить на стене три стихии, которые объединяет в себе наша Венеция! Кто подсказал тебе, Тициан? Кто-то из поэтов, философов? – спросил солидный богато одетый человек.
– Это мессир Никколо Аурелио, – вполголоса сказал Джорджоне. – Секретарь Совета Десяти.
– Да нет, композиция будто сама собой сложилась, мессир, – смущенно отвечал сенатору Тициан. – Стена большая, и… так получилось.
– Мне больше всего нравится, – сказал молодой человек благородного вида, с подвязанной рукой, видимо, раненный на войне. – Больше всего нравится в твоем замысле, Тициан, что, когда рассматриваешь фреску, снизу вверх, вот так, – молодой человек стал медленно поднимать голову, – то чем выше поднимаешь взгляд, тем радостнее становится картина, ярче краски. Будто из бездны океана возносишься к небесам. И вы правы, мессир Аурелио! Замечательно то, что в центре города Тициан запечатлел все, что важно для нас, жителей Серениссимы. Море, его глубины, его тайна и страшная сила. Затем красота Террафермы, благодатные прибрежные земли. А выше – божественная небесная даль, она словно купол, что защищает Серениссиму и хранит ее.
Тициан сам никогда не смог бы так сказать о своей фреске. Он и не думал ничего такого, когда трудился над ней, все получилось словно само собой. Но слушать о важном значении собственной работы было приятно. Он впервые видел разом так много знатных людей. Трудно было поверить, что нобили дружно пришли благодарить именно его. Слышались обрывки фраз:
– Наконец-то появятся большие картины в палаццо. Сила, молодость должны служить славе Венеции.
– Да, не только храмы!
– В его работах есть ясность разума. И природная сила.
– А раньше ты видел что-то подобное?
Тициан на мгновение закрыл глаза: «Да. Это сделал я. Эти слова они говорят обо мне». Волнуясь и запинаясь, он ответил всем:
– Я очень счастлив, что мой труд показался вам нужным для Республики. Готов и дальше приложить… свои силы, украшая нашу Венецию. Все, что смогу, я сделаю, – Тициан снял берет и низко поклонился.
Присутствующие заулыбались, раздались одобрительные возгласы.
– Друзья! – обратился ко всем Джорджоне. – Мессир Таддео Контарини оказал нам честь и сегодня устраивает пир в честь Тициана Вечеллио, славного молодого художника. Будем рады, если вы все придете.
Луна
«А нынче, как пророк в опале,
Кому в доверье отказали,
Стою столбом – без слов, без чувств.
Нет вдохновенья без признанья
И нет любви на расстояньи…»
«Если смотреть на воду, – размышлял Тициан, сидя ночью на берегу канала, – если следить за переменчивостью воды, то становится очевидной зыбкость пребывания человека в подлунном мире. Каждый из нас пленник случайности. И как интересно, что ночью черную воду освещает лишь луна. Ночное светило приносит с собой грусть, так всегда говорила мать. Значит ли это, что мы, жители города, окруженного водой, должны научиться преобразовывать грусть луны в праздник жизни? Нам трудно».