– Дело в том, что у меня есть невеста, – задумчиво произнес Тициан.
– Виоланта. Я знаю, – впервые улыбнулся Аурелио. – Вот что я придумал, Тициан.
Хороший стратег Никколо Аурелио хотел использовать ситуацию, чтобы попытаться восстановить отношения с любимой женщиной. Лаура Багаротто, чей отец был казнен по навету, снова надела траур, – месяц назад она потеряла и мужа. Да, она его не любила и тем не менее не собиралась радоваться тому, что ее супруга, кондотьера, наемника, который воевал на стороне австрийского императора, венецианские власти схватили и казнили. Когда Аурелио примчался в Падую, Лаура не пустила его на порог, сказала прямо, что благородный мужчина никогда не допустил бы казни соперника. Затем выкрикнула гневно, что не хочет видеть столь низкого и коварного человека. Аурелио чувствовал себя несчастным, но сдаваться не собирался: главное, теперь ничто не мешало ему жениться на Лауре.
По плану сенатора Тициан должен был немедленно уехать в Венецию и заняться там обустройством мастерской. Сам Никколо Аурелио попытается проникнуть в дом Лауры Багаротто под предлогом, что Тициан просил его передать письмо для Виоланты, которая скоро прибудет в Падую. Если сенатору повезет и он добьется беседы с гордой Лаурой, то сможет намекнуть, что именно он, Аурелио, способствовал благополучному устройству судьбы Тициана и Виоланты, родственницы и близкой подруги Лауры. И расскажет, что художник ждет любимую в Венеции, работает день и ночь для того, чтобы их с Виолантой семейное гнездо было хорошо устроено. А там – кто знает? – может, случай позволит сенатору перейти к обсуждению их общей с Лаурой совместной семейной жизни. Все получалось складно.
– Осталось написать письмо Виоланте! – заключил повеселевший сенатор. – Вернувшись в Венецию, я соберу Совет, и мы оформим решение о твоем назначении.
– Мне надо подумать.
– Не надо тебе думать, – отрезал Аурелио. – Когда счастье подваливает, ты должен действовать, как на охоте или на войне, поверь моему опыту. Хочешь с братом посоветоваться?
– Нет! Франческо мне точно не советчик.
– Тогда завтра и выезжай, дам тебе пару конных солдат. Поедешь как государственный человек.
– Кто мне поможет написать письмо Виоланте?!
– Идем! Сам напишу и сам отнесу в дом Лауры. Видишь, Тициан, какой тебе почет! – довольный Аурелио быстро повел художника через толпу паломников во внутренний двор Скуолы.
Квартал Сан-Самуэле был не из самых богатых и не из самых приличных кварталов Венеции. Но этот дом, который Совет выделил ему! Тициан много раз видел во сне именно такой. Да нет, не такой, – он видел в точности этот дом. Балкон на третьем этаже был расположен таким образом, что в ясную погоду, поднявшись на него, можно было смотреть на далекие горы. Тициану казалось, что он видит родной Кадор.
От Виоланты пока известий не было, Франческо трудился в Падуе. Тициан был доволен, что у него есть возможность обустроить мастерскую до приезда близких. Он выносил мусор, мыл, скоблил, прибивал, подкрашивал, мастерил полки, делал стол на кухне, подыскивал в городе недорогую мебель, искал кровать для их спальни с Виолантой. Только один раз его вызвали на заседание Совета, где объявили, что отныне его должность называется Соляной посредник, и это означает, что он является главным художником Венеции. Зачитали обязанности, в том числе припомнили обязательство создать картину битвы для зала Совета. Ну, а то, что Сан-Самуэле – «веселый» квартал с гулящими девицами, – пусть! Храмов здесь тоже много, пусть жизнь вокруг кипит и искрится, в таком живом потоке работается лучше. Тициан каждый раз, вспоминая о Джамбеллино, поеживался, совесть его беспокоила. Но потом он начинал думать о том, что есть ведь над ним высшая власть Венеции; так нужно городу.
Прошло всего несколько дней после его возвращения из Падуи, и ранним утром к его дому приплыла гондола, доставившая огромного лохматого человека и картины. Пока слуги носили картины в дом, человек стоял у дверей и внимательно следил за разгрузкой. Отпустив слуг, он представился:
– Джулио Камилло Дельминио.
– Тициан Вечеллио.
Они не знали, как начать разговор. Оба любили Джорджоне, это было единственное, что их объединяло. Тициан опоздал на похороны друга, которые, впрочем, были очень скромными и поспешными, поскольку Санитарный Совет все-таки настаивал на захоронении в общей могиле. Этого удалось избежать, как и в случае с Катериной Венетой, но пришлось делать все впопыхах.
А Камилло проводил Дзордзи в его последний путь, но продолжение жизни Дзордзи, картины, он теперь передавал в руки неизвестного ему человека.
Камилло так и сказал:
– Плохо знаю тебя, Тициан, а вот привез самое дорогое.
– Я уже готов работать.
– Кхм, – кашлянул Камилло. – Ты не можешь быть готов к такому!
– Почему это? – оторопел Тициан.
– Ну вот, взгляни, – Камилло, суетясь и кряхтя, стал расставлять полотна вдоль стен зала. – Вот эти холсты прибиты на п-пэ-палки.
– На подрамники, – поправил Тициан, с изумлением рассматривая архитектора. Толстяк был косматым, одет в рясу наподобие монашеской, при этом ряса была грязной. А когда Камилло оказывался рядом, Тициан чувствовал сильный запах дыма.
– И две просто так, – Камилло, отдуваясь, расстелил еще два холста на полу. – Все. Теперь я объясню тебе, как с ними работать. П-принеси, что у тебя есть, табурет или кресло, что ли. Только покрепче. И п-питье, – сказал он тоном, который Тициану показался слишком властным, словно гость обращался к слуге.
– Я только начал готовить помещение для работы, и кухарки нет, моя погибла от чумы, – объяснил Тициан.
– Слушай, я привез тебе картины и готов объяснить, что именно тебе надо с ними сделать. Мне неинтересно про кухарку, – отрезал Камилло. – Не могу сидеть на полу, я не собака. П-принеси мне куда сесть, побыстрее.
Ошарашенный Тициан пошел на кухню за табуретом.
– Ну вот, – Камилло устроился посреди зала. – Начнем работать завтра с утра. Будем разбирать картины одну за другой. Я же п-просил попить еще!
Тициан снова побрел на кухню и принес вина. Камилло возмущенно отверг вино, потребовав воды. Тициан мечтал остаться с полотнами Дзордзи, рассмотреть их и сосредоточиться, а вместо этого ему приходилось ублажать странного гостя.
– Где ты спишь? – вдруг спросил Камилло.
– В соседнем зале, – удивился Тициан.
– Я останусь посмотреть, как п-пойдет у тебя работа. Постелишь мне прямо здесь. Кажется, я не должен пока расставаться с Дзордзи и его картинами, время не п-пришло. Вокруг них бродят разные сущности, вчера пыталась пробраться одна якобы слепая, которая п-постоянно попадается мне на пути… уж я-то ее не подпустил! И ее бесенята черные тоже слоняются вокруг мастерской. Так я п-понял, что картины из дворца Контарини пора вывозить и прятать.
Слушая сбивчивую речь толстяка, казавшуюся обычным бредом, Тициан чувствовал раздражение.
– И знаешь, что п-пришло мне в голову? – продолжал Камилло задумчиво. – Хорошо бы и тебе п-перебраться спать сюда. Чтобы ночью ты тоже мог настраиваться на искусство Дзордзи.
Ожидая Камилло, Тициан думал, что расспросит его о последних днях друга, поговорит об их совместной работе в Азоло, на которую Дзордзи намекал, когда Тициан видел его в последний раз. И что стало с Маддаленой? Знает ли Камилло, куда делся Морто да Фельтре? Но теперь Тициану хотелось одного – как можно быстрее избавиться от толстяка, вообразившего себя всезнающим и всесильным, и не слушать его бредни.
– Знаешь, что я теперь – главный художник Республики? – не сдержался Тициан и добавил, медленно произнося слова. – Три сенатора из Совета Десяти заказали мне портреты. И еще одна крупная церковь в Венеции сделала большой заказ. Фрески о деяниях святого Антония в Падуе тоже имели успех, профессора университета приходили любоваться на них. Да! И скоро их увидит сам папа Юлий.
– Почему говоришь об этом? – Камилло прищурился. – К-какое это имеет зн-значччч… отношение к делу?!
– Потому. – Тициан чувствовал, что действовать надо решительно. – Это моя мастерская. Мне ее дал Совет Десяти!
– И что? – Круглые глаза Камилло смотрели изумленно, будто он видел перед собой лунатика. – Могу ответить тебе: Honores mutant mores[3]… – насмешливо сказал Камилло. – Понятно?
– Нет.
Тициан живо представил, как толстяк проводит здесь день за днем, изводит его нотациями, издевается, разговаривая на латыни, вмешивается во все, подобно ворчливому Франческо. Он произнес решительно:
– Для работы мне нужен покой. Полное одиночество.
– Понимаю тебя, – к удивлению Тициана, Камилло ответил спокойно. – Но я знаю и чувствую такие вещи, которые наверняка пригодятся тебе в работе. Я обязан научить тебя, дать ключи. Ведь картины Дзордзи особенные.
– Все пойму сам, – повторил художник упрямо. – Пожалуйста, уходи. Я чувствую работы Джорджоне, достаточно времени провел рядом с ним и его полотнами.
– Т-ты не прав. Есть знания, которые понадобятся…
– Лучше бы ты со своими знаниями спас Дзордзи, когда он был еще жив! – выкрикнул Тициан. – Куда ты смотрел?! Что ты сделал ради Дзордзи, всезнайка?!
Камилло побледнел. Он встал и стал топтаться на месте, поворачиваясь всем корпусом то в сторону расставленных полотен, то к Тициану. Со стороны казалось, что толстяк медленно танцует.
– Хочешь, ч-ч-чтобы я ушел? – спросил наконец Камилло.
– Да, и могу оплатить гондолу.
Не ответив, Камилло, не торопясь, прошел вдоль ряда картин Джорджоне, одним кивая, другим полотнам кланяясь, будто прощался. Затем походкой, неожиданно легкой для такого тучного человека, он направился к выходу. На пороге обернулся:
– Еще некоторое время я буду в Верхнем замке. Да, и если будешь покидать дом – картины прячь, под замок. Пэ-понял?
Тициан прикрыл глаза и улыбнулся, чувствуя себя счастливым обладателем сокровища.