Юпитер
Выдающимся людям надлежит прощать, когда они заносятся.
Майское цветение было чудесным. Тициан шел все быстрее и непрерывно молился, чтобы не думать. Но цветы, трели птиц, прекрасные запахи – все обостряло чувства и возвращало боль. Тогда он останавливался и рыдал, всхлипывал громко, не сдерживаясь. Недалеко от Тревизо ему все же пришлось сесть на землю в дубовой роще. Он не устал, но красота вокруг была такой щедрой, так ярко напоминала ему детство, что художник бурно разрыдался и не мог остановиться, пока не задремал. Проснувшись, он долго смотрел на небо, потом на стаю черных птиц неподалеку. «Горе преследует меня: найду ли я дорогу из этого темного мира?» Слабый и хмурый, отяжелевший после сна, он продолжил путь, остановившись только для того, чтобы умыться и попить из ручья.
Первую рану ему нанесли картины друга. Сколько раз он пытался подходить к ним, как только не ставил их на станок: по одной, по очереди, – ничего не получалось. Полотна Джорджоне молчали надменно и не допускали, чтобы Тициан смел прикасаться к ним кистью. Картины словно ненавидели его и издевались. Он поворачивал их к стене, убирал в чулан, делал наброски для большой картины церкви Санта-Мария дей Фрари. Легче ему не становилось: полотна Дзордзи тревожили его днем, являлись во сне, занимали его мысли. Он очень устал. Поразмыслив, Тициан понял, что есть только один путь примириться с полотнами Джорджоне: найти Камилло, попросить у него прощения и выслушать, о чем тот собирался поведать. Тициан спросил об архитекторе у Барбариго – но оказалось, что Камилло уже покинул Венецию.
Еще Тициан надеялся, что приезд Виоланты принесет вдохновение и даст ему силы. Но приехал только Франческо, вдвоем с мальчиком лет десяти. Приезд брата стал для Тициана не избавлением от одиночества, а самым страшным днем в его жизни. Потому что маленький Алессандро оказался единственным из семьи Виоланты, оставшимся в живых, он был ее младшим братом. Только из-за присутствия этого мальчика Франческо остался жив, хоть Тициан и ударил брата сразу наотмашь, почему-то припомнив все, что тот раньше говорил о Виоланте. Художнику в охватившем его горестном безумии показалось, что и эту страшную новость о его подруге Франческо придумал. Крик мальчика отрезвил Тициана, хотя по-прежнему ему хотелось убить кого-нибудь.
Франческо тогда смертельно обиделся и уехал к родителям. Тициану пришлось возиться с Алессандро, выхаживать его. Мальчик боялся засыпать, не спал много ночей и Тициан, это вымотало обоих. Но рок еще не насытился: месяца два спустя, каждый день из которых Тициан не прожил, а пытался привыкнуть к своей беде, его настиг новый удар. Джамбеллино и его сторонники в Большом Совете потребовали пересмотра решения Совета о главном художнике Венеции. Споры вокруг этого не были долгими. Авторитет Никколо Аурелио в тот момент пошатнулся, а сам Тициан был не в силах защищаться, да и не знал как. Совет рассмотрел жалобу Джованни Беллини и поддерживающих его сенаторов, и произошло небывалое: Тициана лишили должности главного художника, а Джованни Беллини вернули его законное звание. Тициана также обязали вернуть деньги, которые Республика успела выплатить ему в качестве ренты. Только благодаря заступничеству Контарини и Барбариго ему оставили мастерскую в Сан-Самуэле, чтобы он мог закончить работу над картинами Джорджоне. Процедура лишения должности была унизительной, но Тициан воспринимал ее отчужденно, оглушенный настоящей потерей – гибелью Виоланты. Таким был очередной урок наставника: Джамбеллино выставил ученика выскочкой и проходимцем. После такого унижения он не мог делать ничего, не мог думать ни о чем, кроме своего горя и своего позора. Не стало любимой, перестал чувствовать дар, лишился уверенности в своих способностях, правители Венеции отвернулись – таким был его скорбный список.
Единственный из нобилей, с кем он продолжал общаться, – Никколо Аурелио. Но тот сам попал в опалу, был смещен с поста секретаря Совета из-за своей роковой любви к вдове из Падуи. Вопрос о женитьбе Аурелио на Лауре Багаротто вскоре должен был решаться на заседании Большого Совета. Прошение об этом бывшим сенатором было подано, но предмет обсуждения считался весьма противоречивым, все же невеста – вдова предателя Республики и дочь предателя. В случае положительного рассмотрения прошения Аурелио обещал Тициану заказать ему картину к свадьбе. Но художник не был способен думать ни о чьей-либо свадьбе, ни о любви. Как можно надеяться на любовь в мире, где жизнь человеческая сгорает мгновенно?
Франческо вернулся из Кадора довольно быстро, нашел для них новую помощницу по хозяйству. Но отношения между братьями так и не наладились. Тициан чувствовал, что подошел к черному обрыву. Он теперь хорошо понимал, в каком состоянии люди решаются свести счеты с жизнью, бросившись в канал.
Однажды ночью он, никого не предупредив, исчез, взяв с собой лишь одну свернутую в трубку картину Дзордзи, другие картины друга он спрятал в тайнике. Тициан ступил на дорогу, ведущую в Тревизо. В его большой мастерской остались брат Франческо, помощница по хозяйству и малолетний Алессандро.
Эту дорогу Тициан знал, в отрочестве они с братом часто проходили часть пути домой пешком. Увидев крыши Тревизо, Тициан вдруг вспомнил о подлом Морто да Фельтре, который здесь одно время работал, и решил обойти городишко. До Азоло, по его расчетам, оставалось часа два пути. Пытаясь пройти по холмам, художник попал в заросли ежевики, он застревал в заросших канавах, падал в болотистые ямы, ожесточенно продирался сквозь препятствия, подняв свою ношу высоко над головой, будто переходил вброд большую воду. Ему казалось, что он герой старинной сказки, пробирающийся к заколдованному замку. «Из всего того, что произошло со мной за последние полгода, полезно для меня только одно: я избавился от страха, потеряв все, что было мне дорого», – понял он.
В Азоло он вошел вечером, на улицах городка уже не было жителей. Тициан помнил, что ему надо идти в Верхний замок, туда вела только одна дорога. У ворот замка солдаты лениво играли в трик-трак. Увидев оборванного, чумазого мужчину огромного роста, они потянулись за арбалетами. Тициан подошел к стражникам.
– Я пришел к Джулио Камилло Дельминио, – сказал он громко.
– Из Венеции, что ли? – отозвался солдат, выговор у него был странным для уха Тициана. – Оружие есть?
– А звать-то как?
– Тициан Вечеллио. Меня зовут Тициан Вечеллио из Кадора.
– Иди спроси его, что ли? – сказал один стражник другому.
– Почему я? – вяло отозвался тот, но поплелся за ворота.
Вскоре Тициан увидел Джулио Камилло, тот впустил его как ни в чем не бывало, будто они расстались накануне.
– Заходи, Тициан, – сказал Камилло, запирая дверь. – Я этих ослов внутрь не пускаю.
– Почему тебя караулят? – спросил Тициан и передал архитектору свою легкую ношу.
– Мне сейчас герцог Феррарский платит, он же и прислал головорезов, – Камилло принял свернутый холст, не удивившись. – Не обращай на них внимания.
– Герцог Феррарский? Альфонсо д’Эсте? – Тициан оглядывался. – Теперь он здесь хозяин, что ли?
Камилло вместо ответа взял его за руку и повел по лестнице в зал, держа холст под мышкой.
– А где ты ободрался так? На пузе, что ли, полз от самой Венеции? – поинтересовался Камилло. – Отдыхай. П-пойду подыщу тебе одежду.
Тициан остался один в мрачном зале. Помещение было большим, в нем художник заметил только грубо сколоченные столы и стулья. Окна не давали много света, кроме того, столетние деревья под окнами уже сейчас, в мае, закрывали проемы свежей зеленью. Пахло сыростью. Тициан, почувствовав тяжелую усталость, плюхнулся на стул перед окном.
– Вот чт-то я решил, – сообщил Камилло, возвращаясь с одеждой в руках. – Семь дней тебе не надо разговаривать. Еды на кухне – она вон там! – достаточно. Пока наденешь эту рясу. Не знаю, сможет ли кухарка твои тряпки починить, спросим. Г-гулять можешь вокруг замка. А п-ро этих, феррарских псов, – Камилло неопределенно махнул в сторону ворот, – забудь. Хозяин здесь только я!
Тициан не удивлялся ничему и не возражал. «Так отдают себя в руки правосудия», – думал он отстраненно.
– Вино мне не приносят, я п-пью только воду и отвары, – продолжал Камилло. – А есть можешь досыта, сейчас деньги у меня есть. Ты г-голоден?
Тициан не мог думать о еде.
– Спать будешь тоже на кухне, потому что я храплю бесподобно. Кухарка вечером уходит к себе в деревню, – говорил Камилло. – На заднем дворе у меня м-мастерская, ход туда как раз через кухню. Можешь смотреть, как я работаю, но семь дней м-молчи, чтобы не слышал тебя совсем.
Художник поплелся на кухню, у него не было сил даже осмотреться. Положив под голову рясу, он повалился в углу у закопченного камина. Когда завизжала старая служанка, утром споткнувшаяся об его ноги, Тициан не проснулся, только накрыл голову подолом рясы.
Во сне он часто бродил в этом месте, мог ориентироваться, только не мог вспомнить, как надо действовать. Пещера перед ним возникала часто, он чувствовал, что ему необходимо в нее попасть. А вот лестница, лестница Джамбеллино, по ней куда поднимаются? Виоланта хочет научиться петь. Значит, она спаслась? Он ведь так и знал, что спаслась.
С трудом встав на ноги, Тициан вышел во двор. Была ли это первая ночь или прошло несколько дней – он не помнил. Едва светало, но небо оставалось звездным. Он подошел к колодцу и напился, его качнуло, словно он опьянел. Сел на землю, прислонившись к камню, и долго вспоминал, зачем он здесь. Потом сидел, удивляясь звездам, насколько они ближе в горах и ярче. Как много их! Перед рассветом звуки и запахи сделались оглушительными.
Тициан изумился вслух:
– Как могут люди спать, когда происходит такое? Все звучит, все благоухает и движется! А на земле ли я? Жив ли я сам?