– Умоляю, не делай этого! Меня послала принцесса, она заставила! Отпусти меня! Я ведь невольник, сжалься надо мной, ты же не злой человек!
Тициан беззлобно пнул грума ногой по тощему заду.
– Хватит петь жалостливые песни, разбойник. Рассказывай, что ты задумал, и побыстрее. И помни – я могу оценить, врешь ты или нет, ума хватит. От этого зависит твоя жизнь. Слушаю! – Тициан сел на табурет перед пленником, держа в руке свечу.
– Я не могу, я боюсь, принцесса мучает нас, – хныкал грум, сверкая белками. – Если бы ты знал, как она издевается над нами! Она очень, очень злая женщина! Ведьма!
– Это никак не объясняет, почему ты копался на моем рабочем столе и трогал картину. Быстро говори, а то получишь пинка посильнее.
– Только ничего не говори ей, умоляю! Лучше правда подожги, пусть я сгорю! А то она будет мучить меня каждый день… Если ты добрый, придуши меня сначала, перед тем как жечь, – заплакал грум.
– Хватит ныть! – рявкнул художник. – Говори по делу.
– Если ты отпустишь меня, я тоже спасу твою жизнь, клянусь!
– Ну-ка говори, зачем она тебя послала? И называй меня, как положено! Мессир!
– Слушаюсь, мессир. Мы приехали сегодня рано утром. Она велела мне пойти сюда и взять картину, пока вы в городе.
– Откуда она узнала, что я в городе?
– Мой брат следил за вами. Она сразу послала разведать, кто здесь. А мне велела найти картину Джорджоне и принести ей. Два дня назад принцесса была у Контарини и читала ваше письмо, мессир. Я сам видел, как она стащила его в кабинете сенатора.
– Значит, она только притворяется слепой? А сама видит все?
– Не все, но она видит. Она ведьма, правду я сказал вам, мессир, очень опасная. Не губите меня! Я рассказываю вам только чистую правду. И вы тоже берегитесь, принцесса может отравить, а может наслать убийц, и они будут пытать вас, чтобы вы рассказали, что стало с этим толстым синьором, который раньше был тут. Ей это важно, я говорю все, что знаю, клянусь своей жизнью, мессир! Только, пожалуйста, отпустите меня.
Тициан вздохнул, размышляя. Потом взял большой нож:
– Ладно. Я разрублю веревки. Но помни: у меня в руках тесак, так что если вздумаешь вытворить что-нибудь, тебе не поздоровится.
– Я не буду! Помилуйте, мессир.
– Пойдешь к своей госпоже и скажешь, что я внезапно вернулся, а ты убежал незамеченным. И пока что ваше дело надо отложить на завтра.
– А что дальше, мессир?
– Делай что хочешь, это меня не касается.
Тициан, не выпуская из рук нож, довел грума до ворот Верхнего замка и вытолкнул. Тот побежал вниз. Художник быстро вернулся, аккуратно свернул в трубку полотно Джорджоне красочным слоем наружу, радуясь, что фрагменты, которые он дописывал, успели просохнуть. Бережно обернул ее чистой холстиной. Он собрал свои эскизы, с сожалением окинул взглядом материалы, которые приходилось оставить, – и пошел в Азоло. Знакомому трактирщику Тициан дал денег и объяснил, что его обуяла такая тоска, что он хотел бы посидеть подольше с кружкой яблочного сидра и, возможно, захочет потом подремать на трактирной лавке.
Еще не рассвело, когда Тициан отправился в сторону Тревизо. Дальше его путь лежал в Венецию.
В дороге Тициану хорошо думалось о картине. Он нашел решение: на полотне будут изображены две Виоланты. Одна будет сидеть на саркофаге слева, одетая как невеста, серьезная, немного грустная. Другую он изобразит с правой стороны саркофага, это будет Виоланта в образе античной богини – обнаженная, утешающая, она будет держать в руке светильник, символ любви и вечной жизни. Ангел-младенец, черпающий живую воду из колодца-саркофага, как раз окажется между ними. «В Виоланте было все – и возвышенная душа, и то, что дает нам радость и утешение на земле. Может, так смогу отблагодарить ее за любовь», – грустно думал Тициан.
Венеция в рождественском убранстве поразила художнка. Как в детстве, когда он попал сюда впервые. Неужели в этом сказочном городе у него есть свой дом?
Он сразу пошел на Сан-Лио. Во дворе мастерской Джамбеллино Тициан напился из колодца и умылся, чувствуя себя провинившимся подмастерьем.
– Мастер дома? – спросил Тициан на кухне у Марии. Женщина всплеснула руками и обрадованно бросилась ему на шею.
– Да отдыхает он, Тициан, он сейчас часто отдыхает. – Впервые она назвала его по имени. – У тебя что, дело к нему?
– Да, дело есть, – поежился Тициан.
– Пойду спрошу. Да ты садись! Накормите-ка его как следует! – приказала Мария кухаркам.
– Не надо, дома поем. Вдруг он меня выгонит? – смутился художник. Ему было страшно.
– Не выгонит, – бросила Мария и пошла наверх.
Мастер принял его в своем старом кресле. Не найдя свободного места на столе, Тициан осторожно положил сверток с картиной на пол, потом встал на колени перед Джамбеллино.
– Пришел просить у вас прощения, мессир.
– Надо же, только молодые могут вставать на колени. Я бы не смог уже, – сказал Джамбеллино. – Но и ты вставай, ладно. Иди сюда, дай на тебя посмотреть. Каким же ты стал здоровым мужиком! Еще подрос, что ли? Повзрослел сильно, дай рассмотреть твое лицо. Но ты весь зарос, взгляд у тебя печальный и будто одичавший, хоть Иоанна Предтечу, явившегося из пустыни, с тебя пиши.
Тициан увидел, что Джамбеллино согнулся и стал бестелесным – маленьким и худым.
– Ну зачем ты явился ко мне, Тициан?
– Просить прощения за то, что… посмел встать на ваше место, – повторил молодой художник.
– Должен быть порядок во всем. Порядок – это и есть справедливость. Но в чем-то я тебя понимаю, ладно. Ну и что, снова хочешь быть моим помощником?
Тициан оторопел:
– Нет, мессир.
– Ладно. Это я шучу. Картину притащил, не вижу отсюда – что за картина?
– Это Джорджоне. Я ее дописывал, лаком покрывал.
– А, – легко вздохнул Джамбеллино. – Ведь я тоже еще работаю.
– Вы еще будете трудиться.
– Буду, но недолго.
– Если вы правда простили меня, мессир, я хотел еще попросить вас.
– Вот! Так просто ты не пришел бы! – неожиданно захихикал Джамбеллино. – Знаешь, Тициан, есть в тебе что-то простое, нахальное. Но иногда я думаю, глядя на тебя, что это и неплохо. Ну, говори.
– Я начал новую картину в честь Виоланты. Она погибла, знаете? – тихо спросил Тициан.
– Слышал. – Джамбеллино прикрыл глаза, будто от слабости. Беззвучно пошевелил губами, перекрестился. – Славная была девушка Виоланта.
– Можно мне взять для работы эскизы, которые я делал к ее портрету?
– Эскизы? – задумчиво повторил мастер, поворачиваясь в кресле, будто искал взглядом что-то поблизости. – Ну возьми. Если моя умница Мария их не сожгла, не засунула куда-нибудь. Мне они не нужны. Но лучше приходи завтра с утра, ищи сам и поболтаем еще.
Тициан приблизился к Джамбеллино, чтобы поцеловать ему руку.
– Иди-иди, – отстранил его мастер. – Завтра придешь.
Когда Тициан подошел к кварталу Сан-Самуэле, в улочках, на набережных и на мостах зажглись разноцветные фонари, освещая праздничное убранство города. Перед домом он остановился полюбоваться: как красиво здесь! Неужели он вернулся к себе? Дверь его дома тоже была украшена рождественской гирляндой.
В мастерской при свечах работал брат, напевая.
– Франческо, это я! Здравствуй, рыжий! – окликнул его Тициан. Тот сначала испуганно, потом радостно вскрикнул. Тициан осмотрелся: в мастерской было тепло и опрятно.
– Как ты вовремя! Господин сенатор Никколо Аурелио присылал людей, каждую неделю спрашивал о тебе. А недавно сам пришел. Сам! Деньги передал. Ты же не позаботился, – упрекнул брат. – У Аурелио свадьба будет во время карнавала, значит, уже через два месяца. Он говорил про какую-то твою картину и задаток за нее оставил.
– Будет ему к свадьбе картина – большая, необычная! Таких еще ни у кого не было. Как Алессандро? Где он?
– Люция, помощница, им занимается. Они сейчас в кухне, Люция читает ему.
– Читает?
– Она даже из Кадора свои книги привезла. Хорошо, когда читает мальчишке молитвенник. А то каждый вечер все вруна этого, Марко Поло по прозвищу Миллион. Они мне все уши прожужжали, верят всем его байкам, смехота! Ну пойдем же к ним, пока они спать не улеглись.
В кухне Тициан увидел две светловолосые головы, склоненные над книгой. Люция и Алессандро подняли глаза, Тициан шагнул к ним:
– Ну, накормите меня. Я домой вернулся.