того урода в замызганном джинсовом костюмчике. Он вспоминал убогую горницу в доме Картошкиных, мертвого сына, лежащего на столе в ярком конусе электрического света, свои жалкие попытки всунуть в руку чудотворца деньги, и его передергивало от омерзения. Послушал дуру-тещу, побежал к этим уродам… Тьфу!
Теперь представилась возможность сквитать счеты. И Гена заранее торжествовал.
Двигавшаяся к дому Картошкиных группа захвата привлекала внимание прохожих. Народ, уже зная, что власть в городе перешла в руки казаков, и прочитав первый приказ (указ), радовался и страшился одновременно. Радовались обыватели тому обстоятельству, что наконец-то ими будет править «твердая рука и строгий глаз», а страшился народ телесных наказаний, поскольку мыши, крысы и тараканы имелись в каждом доме. Сейчас население Верхнеоральска, взирая на лихих ребят, шедших посреди улицы, гадало, куда это они направились? Уж не пороть ли первую жертву?
Казаки в окружении зевак подошли к дому Картошкиных.
– Здесь? – спросил Костя.
Соратники закивали.
– Иди, вызови его! – скомандовал он Гене.
Тот бросился в дом и скоро вышел, ведя за руку Шурика. Следом высыпали и другие обитатели дома. В настоящий момент это были мамаша Картошкина, Толик и близнецы Сохацкие. Дашу Плацекину отцу кое-как удалось увести домой, а Иван, ввиду тесноты у Картошкиных, обитал в гостеприимном доме отца Владимира.
– Вот он, этот человек, – объявил Гена.
– В чем дело? – спокойно спросил Шурик.
– Ты народ мутишь?! – грозно спросил Костя.
– В каком смысле?
– Сам знаешь, в каком! Давай собирайся…
– Куда это?
– А туда!.. На суд и расправу!
– Я вас не понимаю.
– Ничего, скоро поймешь. Хватай его, ребята.
Казаки бросились к Шурику, вмиг скрутили ему руки и поволокли со двора.
– Эй, вы чего делаете?! – закричал Толик Картошкин. – Отпустите его сейчас же! – И он бросился на выручку. Близнецы, которые всегда были не прочь подраться, кинулись следом.
– Ах вы, алкашня! – вскричал Костя. – А ну-ка, ребята, всыпьте им!
«Ребята» немедля выхватили из-за голенищ сапог свой плеточки, и дело закипело. Получив по крепкой плюхе, Толик и близнецы тут же поняли: голыми руками против нагаек драться несподручно. Они повыдергивали из изгороди колы, и теперь соотношение сил несколько изменилось. Свист плеток перемежался глухими ударами дубин, и все это сопровождалось воплями и стонами. Однако постепенно численное преимущество казаков начало сказываться. Оборонявшихся удалось разделить и оттеснить к стенам дома и к сараю. Толик сражался как лев. Кол мелькал в его руках подобно цирковой булаве в руках жонглера. Однако казаки не спешили бросаться под грозное оружие. Один из них, а именно Гена, незаметно подкрался сзади и треснул рукояткой нагайки, внутрь которой был залит свинец, Толику по темени. Боец покачнулся. В этот миг на него бросились остальные, прижали к земле и вывернули руки. С близнецами покончить оказалось уже проще. Увидев, что предводитель пал, они побросали свое оружие и подняли руки. Сохацким всыпали по паре горячих и отпустили. Сопротивление было подавлено.
Пока несколько потрепанные казаки собирали с поля боя предметы формы и амуниции, мамаша Картошкина, доселе молча созерцавшая битву, подошла к атаману.
– Ты чего затеял, Костя? – поинтересовалась она спокойно.
– Или приказа не читала! – веско ответствовал атаман, он же городской голова.
– Не читала я твоего приказа, – чуть повысив тон, отозвалась мамаша, – и читать не собираюсь. Ты мне ответь, по какому праву врываешься в частное владение и учиняешь погром? По какому праву отметелили моего сынка? И, наконец, по какому праву схватили этого человека?! – И она указала на Шурика, которого крепко держали за руки двое опричников.
– Я теперь в городе главный, – гордо ответствовал Костя. – Что хочу, то и делаю! А этого… – он тоже ткнул пальцем в Шурика, – будем судить.
– За что же, интересно?
– За нарушение общественного порядка, подстрекательские речи и нанесение тяжких телесных повреждений.
– Каких повреждений? Кому?..
– А тому! Огурцу, например. И попу…
– Огурца его шофер ткнул.
– А кто приказал?
– Не было никакого приказа.
– Разберемся. – Произнеся это сакраментальное слово, Костя обозначил свой истинный статус. А мамаша Картошкина тут же его озвучила:
– Держиморда! – отчетливо произнесла она. – Дорвался до власти, «народный избранник»! Посыплются теперь зубы выбитые…
И действительно. Сколько тайного смысла заложено в слове «разберемся». Вроде хорошее оно. Свидетельствует о благих намерениях. А у того, кому оно сказано, рождает надежду. Человек, взывающий к справедливости, получает некое неопределенное заверение, что она, справедливость эта, рано или поздно восторжествует. И вот, сидя в вонючей, темной камере, он повторяет про себя: «разберутся, наверное, разберутся». Но, увы. Разбирательство обычно надолго затягивается, а иной раз и вовсе приходит через много лет, когда уже и человека того на свете нет. Тогда говорят: «Реабилитирован… посмертно!» И родственники, возможно, немного поплакав, начинают повторять не без гордости: «нашего-то бедолагу оправдали. Написали: «Невинно пострадал. Жертва режима». Разобрались, одним словом…»
Костя по натуре был человек не злой. И выражение «держиморда» его несколько покоробило. И не только покоробило, а заставило задуматься: а то ли он делает? Правильно ли начинает свое правление? По здравому размышлению: конечно, правильно. Инакомыслие крайне опасно. Вверенный ему народ в массе своей послушен. Но послушание тоже бывает разное. Появится вот такой «пророк» и начнет мутить воду, внушать всякие нелепые мысли… И все пойдет вразнос. Поэтому правильнее всего заранее выявлять подобных смутьянов, изолировать их, а если надо, то и ликвидировать. Конечно, некоторые не понимают, что подобные… э-э… мероприятия делаются ради них же самых. Но что на таких обращать внимание. Одно слово, быдло! Взять хоть эту бабку, которая бросила в лицо столь обидное слово. Кто она такая? Мать известного всему городу пьяницы! Какая от нее социальная польза? Да никакой! Так, небо коптит. А с ней приходится возиться, объяснять… Ведь он, Тимохин, все делает ради ее же пользы. Чтобы жить ей было лучше и веселее. Сынку ее звезданули по башке? Так это для острастки. Чтоб место свое знал.
– Куда его, атаман? – спросил один из казаков, державших под руки Шурика.
– В правление. Там и судить будем.
И несчастного поволокли на суд.
В здании казачьего правления, когда-то давно, еще до революции, находилась москательная лавочка. Торговали в ней клеем, олифой, разными красками и прочей строительной дребеденью. При советской власти здесь последовательно размещалось десятка полтора различных организаций и учреждений, начиная с аптеки и кончая правлением местного отделения Всесоюзного общества слепых. Домишко со временем почти развалился, однако в нем по-прежнему ощущался неистребимый запах красок. В конце концов его отдали под казачье правление. Деятельный Костя здание капитально отремонтировал, над входом повесил трехцветный стяг и прибил двуглавого орла, вырезанного из жести и раскрашенного от руки. Обстановка внутри частью походила на штаб общественной организации ДОСААФ (ныне – РОСТО), частью – на экспозицию краеведческого музея. На стенах висели портреты руководителей белого движения Колчака и Дутова, гербы и самодельные знамена казачьих войск вперемешку со схемами устройства различных видов огнестрельного оружия, плакатами, обучавшими, как пользоваться противогазом, и большой, засиженной мухами картиной, изображающей казачью джигитовку. Вот под эту-то картину на табурет посадили несчастного чудотворца, а по бокам у него пристроились два охранника. Вокруг по лавкам расселись члены казачьего круга, а также рядовые бойцы. Атаман и два его заместителя разместились за отдельным столом, на котором лежало огромное старинное Евангелие, а по бокам его шашка и плеть. Все курили. Сизый дым столбом стоял под потолком, и казалось, из табачного облака вот-вот ударят молнии. Так и случилось.
– Вот, значится, какое дело, – сказал Костя, оглаживая смоляные усы, – перед нами, как бы это выразиться помягче, баламут, что ли…
– Нарушитель спокойствия, – подсказал один из заместителей.
– Тебя как зовут, нарушитель? – спросил Костя.
– Александр Александрович.
– Ага. Сашка, значит. А расскажи, Сашка, кто ты таков и откуда в наш город прибыл?
– Второй раз меня об этом спрашивают, – отозвался джинсовый.
– А кто в первый?
– Начальник милиции майор Плацекин.
– Который позже к тебе примкнул… А расскажи, Сашка: почему он это сделал?
– У него спросите.
– И спросим! Ладно. С Плацекиным позже разберемся. Давай-ка о твоем поведении потолкуем. Народ мутил?
– В каком смысле?
– В самом прямом. Собирал толпы на улицах. Во время первого задержания устроил манифестацию в свою защиту. Потом эта церковь… Тоже бесчинствовал. И, наконец, последние события… Огурца этого несчастного ухайдокал.
– Я его пальцем не тронул.
– Значит, по твоему научению. Что же это получается?! Наш городок всегда был тих и спокоен. Вдруг появляешься ты, и все сразу идет кувырком.
Пленник хмыкнул, но промолчал.
– Чего хихикаешь? – сурово спросил Костя.
– Слова ваши понравились: «Тих и спокоен».
– Слова как слова… Не знаю, что в них уж такого смешного. Но и этот момент отразим. Так и запишем: насмехался над судом. Ладно. А расскажи, Сашка, с какой целью ты все это проделывал? По глупости или злому умыслу?
– Ни по тому, ни по другому.
– Тогда зачем же?
– Хотел немного расшевелить ваше болото.
Станичники гневно зашумели. Костя понял: этот урод почти признался.
– Расшевелить, значит? – переспросил он. – Выходит, умысел все-таки имелся?! А слово «расшевелить» ты понимаешь как организовать смуту.
– Что вам от меня нужно?
– Наказать тебя желаем.