Он на цыпочках подошел к самому порогу и вновь прислушался. Где-то в отдалении залаяла собака, ей вторила другая, но брехали они вяло, без злобы, скорее для очистки совести. Отец Владимир остановился у порога и задумался. Он собирался что-то сделать, вот только что? Ах, да. На случай, если кто-то внезапно захочет выйти во двор, нужно подпереть дверь снаружи. Конечно, потом, когда разгорится, подпорку он уберет… Обязательно уберет!
Поджигатель осмотрелся. Глаза его уже привыкли к темноте, и он разбирал отдельные предметы. У сарая стояла прислоненная к стене лопата. Как раз то, что нужно. Поп взял ее и подпер входную дверь. Теперь можно было выполнять основную задачу. Он достал из пакета пластиковую бутылку, отвинтил крышку и щедро оросил бензином нижний венец одного из углов дома. Полностью занятый своим грязным делом, поп и не подозревал, что за его действиями внимательно наблюдают.
А наблюдал за отцом Владимиром никто иной, как отец Патрикей. Свой пост поблизости от картошкинского подворья он занял еще загодя и терпеливо ожидал явления мстительного коллеги часа два, а когда тот появился и вошел во двор, отец Патрикей тоже приблизился к забору и стал смотреть, что делает собрат по стезе. Увидев, как тот подпер лопатой дверь, он от ужаса перекрестился, однако способности к действию не потерял, а тоже отворил калитку.
В отличие от своего собрата отец Патрикей был облачен в старенькую рясу черного цвета и почти сливался с окружающей тьмой. На ногах его были надеты галоши. Поэтому передвигался седовласый попик совершенно бесшумно. Он подкрался к отцу Владимиру и теперь стоял от него всего в нескольких шагах. Отец же Владимир тем временем, не выпуская пластиковой бутылки с бензином из левой руки, правой достал из кармана джинсов коробок со спичками и приготовился к поджогу. Он чиркнул спичкой и еще раз, для верности, решил пролить горючей жидкостью угол дома. В это мгновение со словами: «Остановись, сын мой!» отец Патрикей схватил поджигателя за руку. От неожиданности тот подпрыгнул на месте, причем от толчка бензин пролился на джинсы и кроссовки. Вывалившаяся из пальцев горящая спичка довершила дело. Одежда немедленно вспыхнула. Занялся и дом.
Отец Владимир истошно заорал и закрутился на месте. Между тем упавшая на землю пластиковая бутылка с остатками горючей жидкости тоже полыхнула, добавив пламени, и отец Владимир очутился словно бы в кольце. Куда бы он ни бросался, везде бушевал огонь. В довершение загорелся пакет со второй бутылкой.
Отец Патрикей, успевший отскочить, тем самым не попал в кольцо огня, и теперь бессмысленно прыгал на месте, пытаясь помочь отцу Владимиру. Однако толку от этого не было никакого.
– Горим! – заорали в доме. В дверь заторкали, но поскольку она была подперта, толку от этих толчков оказалось мало.
Теперь отец Владимир пылал уже целиком. Он зачем-то бросился к сараю, тем самым расширив зону возгорания. Отец Патрикей наконец догадался скинуть с себя рясу и набросил ее на пылающего коллегу, однако было уже поздно. Отец Владимир прекратил метаться по двору и упал на землю.
Послышался звук разбиваемых стекол. Из окон стали выпрыгивать обитатели картошкинского дома. В первую очередь Толик освободил дверь, потом вытащил из сеней два ведра с водой и облил угол дома. Рядом суетились близнецы и мамаша.
– На колонку бегите!.. – кричал Толик. – Воды давайте!
Славка и Валька схватили ведра и ринулись к колонке. Мамаша бестолково металась по двору и причитала: «Пожгли, пожгли…»
Однако пламя с дома было почти сбито, теперь горел только сарай.
– А это еще кто?! – спросил Толик, увидев на земле два тела.
– Поджигатели, надо думать, – предположили вернувшиеся с водой близнецы.
– Облейте-ка их, – скомандовал Толик. – Один вроде тлеет.
После того как требуемое было исполнено, присутствующие вновь принялись за борьбу с огненной стихией. На подмогу сбежались соседи, и через полчаса пожар был потушен. Только тут принесли фонари и стали пристальнее рассматривать тех, кого приняли за поджигателей.
– Ба! – воскликнул Толик Картошкин. – Да это наши попы!
Нужно заметить: оба священника являли собой совершенно жалкое зрелище. Отец Владимир вообще больше походил не на человека, а на головешку. Одежда и волосы сгорели, тело было сплошь покрыто запекшейся коркой. Он, казалось, не подавал признаков жизни, лишь время от времени по его обугленному телу пробегали волны дрожи, словно по крупу лошади, которую кусает овод. Отец Патрикей пострадал меньше. Лишь на руках его имелись ожоги, и местами слезла кожа. Однако вид старенького попика тоже был ужасен. Поскольку в попытках потушить своего коллегу он совлек с себя рясу, то теперь на нем имелось лишь исподнее, которое к тому же было черно от грязи и копоти. Такими же черными были лицо и волосы отца Патрикея. Однако он был в состоянии объясняться.
– Значит, вы, отец Патрикей, решили нас поджечь? – принялся за допрос Толик.
– Это не я, – замотал головой несчастный.
– А кто же тогда? – не отставал Толик.
– Не мог отец Патрикей, – заступилась за старенького попика мамаша Картошкина.
– Давай, батя, толком рассказывай, – строго потребовал Толик.
– Это он, – отец Патрикей указал на распростертое рядом с ним тело. – А я помешать хотел.
– Помешать, значится? Интересное дело получается. Один поп пришел поджигать, другой пришел ему мешать. Разъясни: с какой целью он нас жечь решил?
– «Скорую» нужно вызвать, – вмешался стоявший рядом Шурик, – а потом уже разбираться.
– Да он, кажись, помер, – отозвался один из близнецов.
– Ничего не помер, – сообщила мамаша Картошкина. Она только что закончила обследование тела. – Дышит.
– А поджечь он нас хотел, потому что я для него как бельмо на глазу, – вновь вмешался Шурик. – Забыть мне позора не может. А не с вашей ли подачи, батюшка? – обратился он к отцу Патрикею.
Старец потупил мутные очи.
– Сами вы в это грязное дело вмешиваться не желали, однако против того, что его выполнит кто-то другой, не возражали. Во всяком случае, нам о намерении отца Владимира поджечь дом не сообщили.
– Я хотел помешать, – пробормотал отец Патрикей.
– Вот и помешали. Только не совсем удачно. И он пострадал, и мы, и даже вы.
– Не жилец, – произнес один из близнецов, указав на отца Владимира.
– Это уж точно, – подтвердил другой.
– Погодите, ребята, выводы раньше времени делать, – одернул их Шурик. – Дайте-ка я на него гляну. – Он склонился над поверженным священником. – Дышит. А раз дышит, можно поднять. Вы как считаете, мамаша?
Дарья Петровна встала на колени перед отцом Владимиром, потом опустила свою голову к его голове, почти коснувшись ухом щели, которая совсем недавно была пухлогубым ртом.
– Дышит? – спросил Толик.
– Фонарь несите, – приказала мамаша Картошкина. Направив яркий луч на обугленное тело, она внимательно осмотрела его, потом встала и пошла в дом, но скоро вернулась, неся в руках какой-то пузырек и большой кусок мягкой фланели. Она вновь склонилась к неподвижному телу. – Все не так страшно, каковым кажется на первый взгляд, – констатировала она. И стала очень осторожно снимать с туловища и конечностей остатки сгоревшей одежды. Проделав это, она напитала фланель жидкостью из пузырька и с максимальной осторожностью стала смазывать ожоги.
– Это что у вас? – спросил отец Патрикей.
– Медвежья желчь. При ожогах – первое средство.
Тем временем, несмотря на глубокую ночь, народ все прибывал. Люди шли со всех сторон, держа в руках кто фонарь, кто керосиновую лампу, а кто и просто свечку. Через час у дома погорельцев собрался, казалось, весь город. Было совершенно непонятно, с какой, собственно, целью? Не слышно было разговоров. Лишь кто-нибудь напряженно кашлянет или печально вздохнет. Да и смотреть, в общем-то, не на что, однако народ не расходился и как будто чего-то ждал. Однако, несмотря на темноту и скученность, давки не наблюдалось. Словно незримый дирижер руководил толпой. А возле тела продолжала свои манипуляции мамаша Картошкина.
Неожиданно в напряженной тишине заговорил Шурик:
– Давайте поможем Дарье Петровне. Толик, ребята… – Взгляд его наткнулся на стоявшую чуть поодаль Дашу. – И ты… И вы – отец Патрикей. И все, все… кто желает, чтобы он ожил. Поднимите руки над головой и одновременно повторяйте: вставай, вставай… Давайте: раз, два!.. Все вместе! Ну, начали!..
Смутный гул прошел по толпе. Потом раздался многоголосый призыв.
– Вставай!!! – пронеслось над головами. – Вставай!!! – Глас народа звучал как единое неразрывное целое.
– Еще раз! – пропел Шурик. Его дискант приобрел небывалую звучность и мощь. Шурик взмахнул руками, и над городком словно раздался призыв сотен ангелов.
Отец Патрикей выкликал вместе со всеми и вдруг поймал себя на мысли, что еще ни разу в жизни не пребывал в подобном состоянии. В нем сплавились и жажда чуда, и небывалый восторг единения, и всепроникающее чувство безмерной жалости.
«Вот оно, вот оно приближается! – билось в голове предчувствие. – Сподобился на старости жизни! Так неужели этот парень действительно посланец?! Но чей, чей?! А может, он прав? Существует лишь единое нечто, органично вмещающее в себя светлое и темное поровну».
Между тем с обожженным действительно начало твориться нечто непонятное. Дрожь все так же сотрясала тело несчастного, но теперь она перестала быть механической, а скорее напоминала состояние организма при сильном ознобе. Отец Владимир начал едва заметно шевелить пальцами рук, веки, лишенные ресниц, дрогнули. Мамаша Картошкина заметила перемены. Она подняла палец, призывая к молчанию, и когда вокруг наступила глубокая тишина, сообщила:
– Действует! Только что он начал приходить в себя.
Люди, напряженно ловившие каждое ее слово, зашевелились, радостно загомонили…
– Продолжим, братья мои! – возгласил Шурик. Он взмахнул руками, и вновь над городком пронесся единый вопль: «Вставай!»
И тут с обгоревшим телом начали твориться чудеса. Были ли это следствием лечения мамаши, или причиной тому явилась коллективная воля собравшихся возле дома, но он на глазах приходил в себя. Руки и ноги судорожно задергались. Отец Владимир сделал попытку встать, но пошатнулся и вновь рухнул на землю, вернее, на расстеленное на ней покрывало. Прошло минут пять, он вновь зашевелился и на этот раз встал на колени.