– Но я и не кривлю, – заявил Плацекин.
– За дочь опасаетесь, – очень просто обозначил причину неприязни Шурик. – А зря. Дело в том, что я не могу совершить с Дашей ничего, с вашей точки зрения, плохого, поскольку я – импотент.
«Врет», – подумал Плацекин.
– И ничего не вру, – тут же поразил майора Шурик, словно прочитавший его мысли. – Уж поверьте.
«Чего он мне докладывает о своих проблемах?» – недоумевал Плацекин.
– А говорю так, чтобы успокоить вас. Стесняться тут нечего.
«Да он и впрямь мысли читает!» – изумился майор.
– Не без этого, – произнес Шурик, – не без этого… И посему могу позволить себе быть откровенным. Я вас одновременно и притягиваю, и отталкиваю. Ведь так?
Плацекин, не зная, что ответить, пожал плечами. Если ты способен читать мои мысли, то зачем спрашиваешь? Шурик тоже замолчал, сорвал травинку, росшую у стены дома, и сунул стебелек в рот.
Странный разговор тяготил Плацекина, и он хотел было уйти, но что-то словно не пускало.
– К чему ходить вокруг да около, – неожиданно произнес Шурик. – Хочу попросить вас об одном одолжении.
– Каком же?
– Вы должны убить меня.
У Плацекина отвисла челюсть.
– То есть как? – наконец нашел силы произнести он.
– Да очень просто. Застрелить из вашего табельного пистолета.
– Ничего не понимаю… Как застрелить?! Зачем?!
– Возможно, вы еще не поняли, но у нас тут разыгрывается некое действо. Так сказать, мистерия. – Шурик умолк и выплюнул изжеванную травинку. – Реминисценция одной древней истории… Знаете, я измышлял ее нынешние повороты не один год, все думал, думал… Частности могут быть иными, но основные сюжетные линии должны быть обязательно соблюдены. Но пока что все идет по сценарию.
– По какому сценарию?
– Сочиненному мной. И чтобы все шло согласно нему, вы и должны…
– Что за бред. Я вовсе не желаю вас убивать. С чего бы вдруг? За Дашку? Тут вы, конечно, отчасти правы. На ее счет у меня имелись определенные опасения. Переживал, не скрою. Но коли вы сами признались в э-э… вопрос снят. Тогда с какой стати?
– Поймите, так надо!
– Но это же преступление! Меня посадят!
– Никто вас не посадит. Наоборот, спасибо скажут.
– Кто, интересно.
– Ваша жена, например.
– Люда?! А ей-то какое до вас дело?
– Считает, что я будоражу массы. Мешаю ей управлять вашим городом. И завтра пришлет сюда солдат, чтобы меня арестовать.
– Не могу поверить. Откуда у нее солдаты?
– Попросит у начальника тюрьмы. Она с ним состоит… в весьма дружеских отношениях.
Плацекин пропустил намек мимо ушей. Даже не понял его. У него страшно разболелась голова. Этот странный тип требовал невозможного.
– Когда они придут меня арестовывать, вы тогда и…
– Нет и еще раз нет!
Шурик вновь замолчал, Он поглаживал подбородок, словно о чем-то размышляя.
– Тогда хотя бы ради Даши… – наконец промолвил Шурик. – Для Даши это сделать… – он запнулся.
– Не понял вас? Что я должен сделать ради Даши?
– Да все то же! Убить меня вы должны!
– Но при чем тут Даша?
– Ну, мало ли… Девушка совсем юная, неопытная, а главное, очень увлекающаяся. Так и будет бегать за мной…
– На что вы намекаете?
– Да не намекаю я, а говорю прямым текстом. Я всем мешаю… Избавиться вам от меня нужно.
– Но не таким же способом! Нет, дорогой мой, на это я пойти не могу!
– Может быть, все-таки?..
– Нет и еще раз нет! И не просите!
– Вы, Плацекин, прикиньте. О чем я вас прошу? О собственном убийстве. Вы разве никого никогда не убивали?
– Убивал. Но это были преступники.
– Так и я – преступник. Вы даже не представляете, насколько я страшный преступник. Извращенец, садомазохист, растлитель малолетних…
– Вы же импотент.
– Вот поэтому и извращенец. Пытаюсь восстановить мужскую силу экстремальными средствами.
– Издеваетесь?
Шурик засмеялся:
– Есть немного. Но если серьезно, я очень надеюсь на вашу помощь. Что вам стоит? Достали пистолет, бах-бах, и я в дамках, – Шурик засмеялся.
– Не вижу повода для смеха. Нет уж, дорогой. Если вам так уж приспичило расстаться с жизнью, чего уж проще… Взял веревку, соорудил петлю, сунул в нее голову, и вся недолга. Или пошел на речку и утопился.
– В этом все и дело: сам я не могу. Нужно, чтобы кто-нибудь помог. И не просто помог, а убил меня в совершенно конкретный момент времени, а именно – завтра во время появления солдат.
– Не могу я…
– Да можете, можете!.. Тем самым вы окажете мне огромную услугу.
– Возможно, хотя я в этом не уверен. Но вот самому себе услугу я окажу медвежью. Да как я потом людям в глаза буду смотреть?
– Очень прекрасно сможете смотреть. Вы даже не представляете, какой славой обернется для вас этот поступок.
– Да уж представляю, – скривился Плацекин, чувствуя, что начинает понемногу уступать.
– Так вы согласны? – вновь спросил Шурик и твердо взглянул в глаза майору.
И тут Плацекин вдруг ощутил, что незримые путы, которые связывали его, не давая подняться, вдруг спали, и он испытал огромное облегчение. Решение было принято, хотя он и не выразил вслух свое согласие.
– Значит, завтра, когда меня придут арестовывать, вы все и проделаете, – утверждая, произнес Шурик.
Плацекин молча кивнул.
Нужно отметить: в тот день он больше не думал о странной просьбе или поручении джинсового малого. И на следующий день, придя к Картошкиным, тоже не думал, будто вовсе забыл. Единственное, что напоминало ему о предстоящей миссии, была тяжесть лежащего в заднем кармане пистолета, к которой он давным-давно привык и до этой минуты не ощущал ее. А теперь «макаров» непривычно давил на правую ягодицу, заставляя майора беспрестанно ерзать и незаметно трогать оттопыренный карман. И чем меньше оставалось времени до исполнения, тем сильнее зудели уже обе ягодицы, словно их жгло. В конце концов, Плацекин извлек пистолет на свет божий и взялся за его чистку, хотя оружие находилось в идеальном состоянии. Разобрав пистолет, он принялся его тщательно начищать, а через некоторое время собрал и сунул за пояс. Но и тут ствол неимоверно жег толстое брюхо майора, точно был раскален.
Наконец появились солдаты, возглавляемые прапорщиком. Плацекин оставался совершенно спокоен. Он полностью ушел в себя и не обращал внимания ни на мудреные речи за столом, ни в целом на происходящее, и только ждал знака. И он последовал.
– Так кто же здесь Александр? – уже в который раз спросил прапорщик.
Плацекин взглянул на Шурика и тотчас заметил: тот подмигнул ему. Вот он, знак!
Дальше все происходило автоматически. Майор выхватил пистолет и разрядил его в несчастного. Он хорошо помнил свои ощущения после того, как уложил Шурика. Небывалая тишина… Кислый запах пороховой гари, присутствующие, окаменевшие будто соляные столбы, и глаза дочери, наполненные ужасом… И ее вопль:
– Папа, зачем?!!!
Вопль, который до сих пор стоит в его ушах.
И Плацекин ушел. Не станешь же объяснять, что убиенный сам попросил, чтобы его расстреляли. Да никто и не поверит.
Дорогой он купил бутылку водки, придя домой, выпил разом два стакана, один за другим, даже ничем не закусив, и рухнул на кровать. С тех пор Плацекин только и делал, что пил, выходя из дому только за водкой. Раскаяния он не испытывал, но реакция дочери потрясла его значительно больше, чем сам факт убийства. И зачем он только согласился. Хотя… Хотя Плацекин подозревал: от его согласия ничего не зависело. Ему пришлось бы стрелять в любом случае. Так было нужно!
На третий день своего добровольного заточения Плацекин как будто немного пришел в себя. Во всяком случае, он не начал день с водки, а основательно позавтракал, поджарив себе глазунью из четырех яиц с салом и колбасой, а запил ее крепчайшим и очень сладким кофе, налитым в огромной кружку. Потом прошелся по комнатам. В доме было пусто. Ни жены, ни дочери не наблюдалось.
Во входную дверь позвонили.
«Не открою, – подумал Плацекин. – Пущай трезвонят. Хрен с ними».
Но звонок не умолкал, и майор нехотя поплелся к двери. Щелкнул замок. На пороге стоял благообразный старец, которого Плацекин немного знал. Несмотря на преклонный возраст, старец подвизался в городской администрации, кажется, в качестве завхоза. Звали его не то Лукичом, не то Кузьмичом. В настоящий момент благообразие старца куда-то пропало. Выглядел он взволнованным и напуганным, да и одет был, словно только что соскочил с кровати: в исподнюю рубашку, сатиновые шаровары и домашние тапочки с меховой опушкой.
– Чего надо? – хмуро спросил Плацекин.
– Там над вашей супругой глумятся, – с ходу сообщил старец.
– Кто глумится?
– Быдло городское. По улицам ее возят на тачке… в голом виде.
– Как это в голом?! Почему?!
– Да потому как за волосья вытащили из кабинету… Ну а затем раздели донага, облили какой-то дрянью и на тачку взгромоздили.
– Ничего себе! – изумился майор. – Кто же на такое решился?
– А эти… Картошкины! Мамаша ихняя… Она – главная закоперщица и есть. Смутьянка! И вытаскивала, и раздевала она.
– Но почему?!
– Говорит: «Какая это власть? Одно самозванство. Диктатуру установила… А сама – «ни бе ни ме». Ну и пошло. За мной гонялись также. Еле убег.
– Что же, и заступиться за нее было некому?
– Один дядя Коля Горожанкин оказал сопротивление.
– Это казак, что ли?
– Ну! Шашку выхватил и давай махать. Не дам, кричит, матушку-заступницу обижать.
– Ах, заступницу?! А по шее не хочешь?! Ну, само собой, и накостыляли. Не посмотрели, что шашкой махал. Да отобрали и поломали… Шашку-то… А самого тоже измазали… Дерьмом, кажись… Потом в тачку впрягли, он ее и таскает. Супругу вашу-то.
– А народ что? – спросил Плацекин.
– Поддерживает этих смутьянов. Да какой это народ? Такая же шваль, как и картошкинская братия. Но они уже и нового городского голову избрали.
– Вот даже как! Кого же?